Все случилось на Джеллико-роуд

У себя в комнате я ложусь на кровать, чувствуя, как все внутри тошнотворно сжимается. Хочется заплакать оттого, что мысли никак не унимаются. Я просто чувствую: что-то не так. Это чувство преследует меня во сне, оно проникло в сердце. Ханны нет, и меня охватывает ощущение обреченности. Как будто что-то должно случиться. Что-то плохое. Я пытаюсь покормить кота, но он царапается, дерет мне руки до крови, а я не сопротивляюсь, потому что лучше чувствовать боль, чем все эти непонятные эмоции. Иногда мы сидим — я и этот умирающий кот — и смотрим друг на друга, будто играем в мексиканское противостояние. Больше всего на свете мне хочется спросить у него, что он видел. Что сказала ему Ханна в последний раз? Но он просто смотрит на меня, и даже такой, старый и больной, он не растерял своей дикой ярости. Его шерсть вся в колтунах. Я предпринимаю еще одну попытку накормить его, но, хотя он выглядит так, будто готов умереть в любую минуту, кот снова начинает царапаться. У меня на глазах выступают слезы, а окровавленные руки дрожат от отчаяния.





Глава 11




Меня окружает темнота, сверхъестественная темнота. Я повисла на дереве вниз головой, зацепившись ногами за ветку и опустив руки. Я вижу силуэт мальчика, но на этот раз он стоит на земле.

— Если я упаду, ты меня поймаешь?! — кричу я ему.

Он молча отворачивается и идет куда-то. Я чувствую, что начинаю соскальзывать. Сначала срывается одна нога. Висеть становится больно, и я обливаюсь потом.

— Эй! — зову я снова. — Ты меня поймаешь?

Он оглядывается.

— Сама себя лови, Тейлор.

Я больше не могу держаться. Ушам больно от моего собственного крика. Земля неумолимо приближается, я падаю и слышу тошнотворный звук удара.



Я стараюсь реже ходить по нашему корпусу. Многие теперь ужинают в своих комнатах — наверное, избегают меня. В общей гостиной пусто и тихо. По школе расползлись слухи о том, что я теряю контроль над факультетом, и Ричард уже готовится занять мое место.

Мои действия все больше напоминают устойчивый распорядок. Днем я прячусь возле дома Ханны. Здесь меня переполняют тишина и покой. Вокруг растут араукарии и розы. Запахи, цвета, и пение птиц, порхающих над землей, сливаются в такой совершенной гармонии, что я не понимаю, как человек, создавший этот райский уголок, мог просто исчезнуть.

За домом Ханны есть место, где река образует песчаную отмель. Я часто сижу там, и однажды замечаю, что на противоположном берегу, прислонившись к стволу эвкалипта, стоит Джона Григгс. Я не знаю, как на это реагировать. На мгновение мне кажется, что его присутствие вполне естественно и один из нас сейчас крикнет «Привет!», вместо того чтобы игнорировать друг друга или бросаться обвинениями. Между нами не больше двадцати метров. Мы оба не двигаемся с места, кажется, целую вечность. Я вижу в его глазах вопрос. И что-то еще. Вдалеке кричат утки, но никто не смеет пошевелиться, кроме зябликов, которые ничего не знают о территориальной войне и границах. Они взлетают с моей стороны реки и садятся на его, будто желая сказать: «Не втягивайте нас в эти глупости, мы просто любуемся видом».



Каждый вечер я, словно в храм, иду к Молитвенному дереву. Почти все время я провожу, рассматривая надписи на стволе, пока остальной мир погружается в тишину. Видимо, никого по ночам не тревожат зловещие призраки. Никого, кроме меня. Я ищу хоть что-нибудь. Зацепки, так я это называю. Мне встречаются фразы, похожие на строки из песен, библейские отсылки. Я с фонариком осматриваю все надписи до единой и нахожу еще один фрагмент головоломки. Имена. Нани. Джуд. Фитц. Вебб. Тейт.

Имена разбросаны по всему стволу, и все-таки они здесь. Так, будто они существуют не только в воображении Ханны, но и в действительности. Слабый голосок разума говорит мне, что Молитвенное дерево могло просто стать ее вдохновением. Но в глубине души я уверена: все намного сложнее. И, что еще хуже, один из них мертв. Я знаю об этом из рукописи. И меня охватывает горе, как будто я всю жизнь их знала. Я переписываю строки из песен и, вернувшись в комнату, вбиваю их в поисковик. Нахожу группы и песни. В одной из них есть строчка про Бригадун и долину под дождем, и это напоминает мне о чем-то в рукописи Ханны. Я скачиваю все песни, составляя себе саундтрек из прошлого. Услышав наконец песню, которую включает мне во сне мальчик на дереве, я плачу впервые с того дня, когда сидела в поезде с Джоной Григгсом. Я лежу в постели, завернувшись в музыку, как в одеяло, и думаю о Ханне. Мои глаза широко раскрыты. Я заставляю себя не спать. В отличие от Макбета, у которого отняли сон, я сама отнимаю его у себя. А жалкий больной кот Ханны сидит в углу, все так же съежившись в своем вечном страхе.





Глава 12




На выходных Бен узнает через Рафаэллу, что горожане и кадеты хотят встретиться в скаутском клубе в городе. Это последнее, чем я сейчас хочу заниматься, но я не желаю давать Ричарду лишний повод захватить власть, да и сидеть дома — то еще удовольствие.

По пути в город я почти все время молчу. Бен то и дело косится на меня, видимо, стремясь начать разговор, но каждый раз передумывает. Наконец любопытство берет над ним верх.

— Тяжелая неделя?

Я пожимаю плечами.

— Раффи беспокоится, что у горожан и кадетов больше преимуществ в переговорах, — говорит он.

— Кажется, Рафаэлла совсем в меня не верит.

— Вот тут ты ошибаешься, — возражает Бен, в кои-то веки переходя на серьезный тон.

— По-моему, на моем факультете в меня вообще никто не верит.

Он осторожно ловит меня за локоть и заставляет остановиться.

— Не говори так. Я знаю, что это не так.

— Ты не видел, что было на этой неделе, Бен, — тихо отвечаю я.

— Не видел, но мне рассказывали, и в их голосах я услышал только тревогу за твое состояние. И еще я кое-что помню. Как мы с тобой и Раффи гуляли в седьмом классе и катались на роликах на парковке возле евангельской церкви. И все эти христиане славили Господа во весь голос, а ты остановилась и спросила у нас: «В кого вы верите?» Я решил строить из себя этакого мистера Мияги из «Малыша-каратиста». А помнишь, что сказала Раффи?

Мы приближаемся к клубу скаутов, и я вижу, что Рафаэлла уже ждет нас.


— Такие люди, как Раффи, веру не теряют, — тихо говорит Бен напоследок.

Сантанджело и братья Маллеты с гитарами в руках сидят на сцене. Затем входит Джона Григгс со своим заместителем, Энсоном Чои, и мы все усаживаемся за стол на козлах.

— Вы, ребята, какие-то недовольные, — замечает Сантанджело.

— Сюда долго тащиться. Нам не помешали бы кое-какие тропы, — отвечаю я.

— У меня есть предложение. Начнем? — спрашивает он.

— Было бы весьма мудро с твоей стороны, — бросает Григгс. — Из всех нас ты меньше всего можешь предложить.

Повисает молчание, и я понимаю, что в любое мгновение переговоры могут превратиться в драку.

— А тебе не кажется, что пускать вас всех в город — уже очень щедро с нашей стороны? — ледяным тоном возражает Сантанджело.

— Это не вам решать. У многих из нас здесь дом, — говорит Рафаэлла.

— Город уже давно не твой дом, — презрительно усмехается он.

— На что ты намекаешь? — спрашивает она, и я вижу в ее глазах не только гнев, но и обиду.

— Я не намекаю, а обвиняю. Тебе объяснить разницу?

— Он победил меня в конкурсе по орфографии, и все, теперь он у нас главный интеллектуал, — говорит Рафаэлла, глядя на меня. Как будто я позволю втянуть себя в эту нелепую перепалку. — Это было во втором классе, — продолжает она. — Успокойся уже, Чез!

— Вы закончили? — вежливо уточняет Григгс. — Потому что мы бы хотели обсудить доступ хотя бы к одному из водных путей.

Я поворачиваюсь к нему и качаю головой.

— Ни за что. Это все равно что отрезать нам руки.

— Так научитесь жить без рук.

— Нет уж, тогда мы не сможем делать это, — говорит Бен, показывая ему средний палец.

Джона Григгс обзывает его маленьким ублюдком и чуть не кидается на него прямо через стол. Все остальные заняты тем, что удерживают обоих от драки, ругаются и угрожают друг другу.

— Давайте поговорим о клубе, — настаивает Сантанджело.

— Ну так говори!

— Я не хочу говорить о клубе, — перебивает Григгс. — Нам нужен доступ к воде. Ради этого мы и пришли.

Сантанджело качает головой.

— Знаешь, кто ты? Ты просто…

— Кто? Давай, скажи.

Оба вскакивают на ноги, сжимают кулаки. Начинается хаос. Ну вот, опять.

— Сантанджело! — перекрикиваю я их всех. — Выкладывай свое предложение. Живо. Или мы уйдем и больше не вернемся. Никогда.

Он с трудом успокаивается. Я указываю на стул.

— Не перебивать, — требует Сантанджело, садясь за стол.

Он смотрит на Рафаэллу, и я поворачиваюсь к ней, приложив палец к губам. Она вздыхает и кивает, как будто ничего труднее ей делать не доводилось. Энсон Чои заставляет Григгса вернуться на место, и таким образом снова воцаряется хрупкое спокойствие.

— Так вот. Допускаются только старшие, то есть одиннадцатый класс. Работаем три вечера в неделю с половины двенадцатого до двух ночи. Пять долларов за вход. Не больше ста человек за вечер. Каждый из трех вечеров кто-то из нас отвечает за организацию: развлечения, еда, алкоголь и все такое.

— С алкоголем проблема, — говорю я. — Во-первых, как мы его достанем, во-вторых, что будет, если кто-нибудь накидается и сломает шею по дороге в корпус… Или в палатку? Или сядет пьяным за руль, чтобы вернуться в город? Учителя прилипнут к нам, как мухи, и мы носа из школы не высунем.

— Она права, — вставляет Джона Григгс. — И вообще, кадеты подписывают договор, где сказано, что наркотики и алкоголь здесь запрещены. Если нас поймают, отчислят без разговоров.

— И в чем тогда веселье? — спрашивает Бен.

— Не то чтобы нам пришлось отказаться от алкоголя, Бен, — напоминает Рафаэлла. — У нас его никогда и не было.

— Но если мы собираемся общаться, слушать живую музыку…

— Погодите, погодите. Какая живая музыка? — перебивает Сантанджело.