Случай в Семипалатинске

— То-то ты там чуть без рук не остался, — пробурчал папаша.

Сын машинально подул на белые кончики пальцев и продолжил:

— Так вот. Простояла наша армия в Илийской долине двенадцать лет, до восемьдесят третьего года. А потом мы ушли обратно за старую границу. Вместе с нами, опасаясь маньчжурского возмездия, откочевали в русские пределы шестьдесят тысяч дунган, казахов и таранчей[23]. Вот для последних наше правительство и выстроило прямо в чистом поле целый город — Джаркент.

Что было дальше? Китай вернул свои прежние территории и назвал их Синьцзян, то есть Новая линия. И теперь эта девятнадцатая провинция Поднебесной — жаркое место противоборства разведок: нашей, британской, китайской, японской, турецкой, а теперь еще и германской. Я — активный участник тайной войны. Прикомандирован к Третьему Западно-Сибирскому стрелковому батальону, казармы которого в Джаркенте. Вроде бы для усиления строевого кадра, а на самом деле заведую секретным разведывательным пунктом. Который не указан ни в одном справочнике Военного министерства.

Мы начали с того, как китайская тайная служба вербует агентов для операций в России. Помнишь? Дунгане, казахи и таранчи перебежали к нам. Но так поступили не все, многие остались и являются теперь цинскими подданными. Рода и семьи разделились: половина у нас, половина у них. Они катаются друг к другу в гости, или перегоняют скот туда-обратно, или торгуют. Фронтир[24] прозрачный, надзор за ним плохой. Вот из таких ездоков и вербуют китайцы себе агентов. Верить тут можно лишь своим, русским. Все остальные под подозрением.

— Даже твои любимые казахи?

— Разумеется. Любой купец, отправляющийся на ту сторону, согласится передать письмо или рассказать о наших кордонах. За пару серебряных кругляшей.

— А контрразведка у китайцев есть?

— Куда же без нее? У меня недавно агент на той стороне погиб. Китаец, кстати.

— Своих предавал? — скривился коллежский советник.

— Нет, он боролся с захватчиками, с маньчжурами. За независимый от них Китай. Этот человек помогал мне не за деньги, а за идею, платы не брал. Одновременно он состоял членом тайного общества «Гэлаохой» — «Общества старшего брата». Весьма закрытая организация, существующая аж с семнадцатого века, когда северяне подчинили себе всех остальных.

— И твой идейный агент погиб?

Подпоручик нахмурился:

— Погиб ужасной смертью. Маньчжуры бросили его в соломорезку. Человека изрезало на куски. Вот такие там нравы.

— Голова кругом от шпионских дел, — сознался Алексей Николаевич. — Но я проделал путь не ради них, мне надо искать убийцу капитана Присыпина. Скажи, Ботабай вернулся из Семипалатинска?

— Да, это он привез монгола.

— Новости есть?

— Есть, и очень необычные. Но сначала давай поедим ухи.

— Ухи? — удивился коллежский советник. — Здесь, в солонцах?

— Я же обещал угостить тебя стерлядями в Семипалатинске, помнишь? Бота купил полдюжины корышей[25]. Сейчас Павел Балашов, мой денщик, их варит. Скоро позовет.

— А откуда взялся твой денщик?

— Павел живет тут уже вторую неделю, с тех пор как я уехал тебя встречать. Помогает казахам в работе, он любит что-нибудь мастерить. А так человек штучный. Смелый, сообразительный и ловит на лету. Не столько сапоги мне чистит, сколько помогает по службе. Ему еще год остался на действительной. Хочу, когда снимет погоны, предложить ему остаться. Сделаем из Паши джаркентского мещанина и назначим моим негласным помощником.

Скоро их и правда позвали. Позади юрты на костре кипела уха. Расторопный малый в партикулярном платье расставлял на столе деревянные миски и оловянные чарки. Русый, веснушчатый, он казался легкомысленным балагуром. Денщик притулил рядом бутылку водки и спросил у Ботабая с подначкой:

— Тебе тоже стаканчик?

Тот сердито зыркнул и ничего не ответил. Аргын был серьезен, даже взволнован. Но его начальник не подавал виду. Он наелся ухи, дал насладиться отцу, русские выпили по чарке. Ботабай похлебал без особого интереса и ждал, когда можно будет начать разговор. К удивлению Лыкова, денщик сидел с ними за одним столом, пил и ел наравне. Видимо, он действительно был для сына важным человеком, если офицер сажал нижнего чина вместе с собой.

Только когда все наелись, Лыков-Нефедьев приказал:

— Докладывай.

Ганиев сразу начал с главного:

— Вася Окаянный не убивал капитана.

— Вот как? Ну, мы и раньше это подозревали. Дело рук англичан, все ясно.

— Не так уж и ясно. Появились новые сведения. Они указывают на Жоркина.

Подпоручик чуть не выронил чарку.

— Присыпина зарезал Яшка Жоркин? С какой стати?

— Иван Лаврентьевич у него опиумный караван перехватил.

— Ну и что? Чай, не первый.

— Не первый, — согласился казах. — Но очень крупный. Жоркин много денег потерял. Вот и разозлился.

— Откуда такие сведения? — усомнился разведчик.


— Уголовники играли в пивной «Беловодье» на бильярде. Помнишь такое заведение?

— В бедняцком поселке? Присыпин говорил про него, что это притон.

— Так и есть. А мой человек подслушал. Ребята очень веселились и сказали буквально следующее: здорово Яков Севастьянович всех провел, капитана списал, а на Васю повесил. И теперь их караванам никто не помеха.

Лыков-Нефедьев задумался, потом протянул:

— М-м… Разговор в пивной… Это еще ничего не доказывает.

Сыщик энергично возразил:

— Важнейшие сведения очень часто так и приходят. Кто-то сболтнул, а освед услышал. Что тебя смущает?

— Иван Лаврентьевич сообщил мне перед смертью, что перевербовал одного из помощников Куныбая Каржибаева. И тот сообщил, что Куныбай замышляет убрать капитана. Причем так, чтобы было похоже на месть уголовников.

— И в чем противоречие? Резидент так и сделал. Нанял Жоркина, у которого были к полицмейстеру свои счеты. А «иван» воспользовался случаем и подставил Васю Окаянного, чтобы заодно избавиться от конкурента.

Эта мысль показалась всем убедительной. Балашов подхватил:

— Все так и было, как капитан написал. А окурки из украденной Васькой газеты Жоркин нарочно подбросил, полиции ложный след всучил.

— Я еще думал, зачем было накрывать труп капитана ивовыми ветками, — задумчиво проговорил Николай. — Что они дают, эти ветки? Тащить их через Иртыш в темноте… Яшка их для того срубил, чтобы полиция нашла окурки на Лодочном острове, так?

— Похоже, — согласились остальные.

— Но где он раздобыл ту несчастную газету?

Лыков напряг память:

— Я успел перед отъездом прочитать твои телеграммы. Газету «Туркестанские ведомости» за восьмое июля отобрали у Демокритова, агента земельного банка. Бандиты завернули в нее столовое серебро. Верно?

— Да, и по этой улике помощник полицмейстера Забабахин и вычислил Васю Окаянного как убийцу, — подтвердил Николай.

— Есть два варианта: или газету из Васиной банды выкрали, чтобы подбросить. Или Окаянный вообще не грабил того банкира. Его почистили люди Жоркина, а выдали себя за «окаянных». Жертва ведь бандитов в лицо не знала, ей с умыслом и подсказали, кто будто бы грабит.

— А откуда у атамана взялся в кармане портсигар убитого полицмейстера? Как можно сунуть человеку в карман портсигар, чтобы он этого не заметил?

— Его не подсунули, а, к примеру, нарочно проиграли в карты, — предположил коллежский советник. — Или подарили, обменяли, продали по дешевке. Тут целый заговор с целью скомпрометировать Васю и навести на него полицию. Но работа тонкая, что-то не похоже на заурядных головорезов с окраин…

— Если их подучил британский агент, то и не такое возможно, — прокомментировал Павел Балашов. Ай да денщик у Чунеева!

— Есть хороший способ получить ответы на все вопросы, — объявил Лыков. — Взять Якова Севастьяновича да и расспросить.

— Только надо самим, — заволновался подпоручик. — А то полицейские его опять шлепнут, ищи потом концы.

— Полиция понадобится, когда будем брать всю банду. У нас без них силенок не хватит. Хорошо бы до того выманить главаря… Давайте поступим так.

Коллежский советник посмотрел на молодежь с видом аксакала. Все ждали, что он решит.

— Я схожу в пивную на разведку. Принюхаюсь, получу подсказки, и тогда будем думать. Засада, налет, облава — там решим.

— Папа, как же ты явишься в притон? Кем себя выставишь? Это опасно и бесполезно, незнакомого человека туда и не пустят!

— Поучи меня заходить в притоны, — засмеялся сыщик. — Тридцать лет этим занимаюсь. Ну, двадцать восемь…

— И все-таки, как?

— Я привез с собой гримерное депо. Превращусь в старичка-ветерана, это давно наработанный типаж, всегда он меня выручает. Приду в заведение перекусить. Обычно народ там сердобольный, нальют дедушке и послушают его рассказы про стародавние походы.

— Какие походы? — не понял Ботабай.

— Про Кокандский главным образом.

— Почему именно про Кокандский?

— А я медаль такую купил, в ломбарде. Понял, что пригодится, и прихватил. Вот и испытаю ее наконец.

Он сходил за чемоданом, порылся в нем и выложил солдатский Георгиевский крест четвертой степени и медаль «За покорение Ханства Кокандского».

— Вот. В здешних краях вполне обыкновенная вещь.

Награда пошла по рукам. Медаль из светлой бронзы на потертой георгиевско-владимирской ленте вызывала разные чувства. Подпоручик прочел на реверсе:

— Тысяча восемьсот семьдесят шестой год. Тебе тогда было девятнадцать лет. Чуток грима, не нужно особенно и стараться.