Просто Маса

— Дальше так. Веду их в гостиную. Электричество не включать, только свечи — будто бы для красоты, а на самом деле чтоб не пялились на нашу нешикарную обстановку. Показываю им золото, и сразу веду в сад. Зажечь там факела, на стол русскую закуску. Водки побольше. Рябиновую обязательно, япошки любят. Мандрыка, ты отвечаешь.

— Слушаюсь, Григорьмихалыч.

— Гунько и Корзун, скинете мундиры, наденете красные шелковые рубахи, будто вы официанты. Мы для япошек на одно лицо, они не поймут, что вы перед тем в карауле стояли. Остальные — встать перед кустами. Взмахну — пойте. Сначала «Славное море священный Байкал». Кулебякин, ты гармонь из ломбарда забрал?

— Так точно, Григорьмихалыч.

— Кацура, ты сядешь на торце, между мной и ими. Да приоденься. У тебя есть крахмальные воротнички, галстук, визитка?

— Визитки нету.

— Ну, надень всё самое лучшее. Марш домой и чтоб к одиннадцати был как штык. А вы, хлопцы, запевайте, послушаю.

Уходил Маса под рев казачьего хора, певшего про омулевую бочку. Спрашивал себя с тоской: зачем мне весь этот балаган?

А вечером вернулся принаряженный, бодрый, довольный. Остаток дня он провел с Мари. И она объяснила — зачем.

— Сегодня на вилле не спят, значит, следующей ночью будут дрыхнуть мертвым сном. Еще и перепьются. Знаю я, как ведут себя мужчины в отсутствие хозяйки, — сказала опасная, но прекрасная женщина. — Ты нарисуешь мне схему двора и дома. Я придумаю, как ловчее взять золото. Мы заберем два ящика. Этого нам хватит. Знаешь, как мы будем жить? Снимай рубашку и ложись. Я тебе покажу.

И показала. Маса блаженствовал под ее волшебными пальцами, таял от нежного голоса, напевавшего блюз, и мечтал о счастье, которое наступит послезавтра и никогда не кончится.

Ради такого можно было немножко и пострадать.



Ровно в полночь к воротам виллы Момидзихара подъехал тот самый «роллс-ройс», с моста Нихонбаси. Представителей концерна «Дайниппон Сэкию» звали Мурата-сан и Касата-сан. Первый был пожилой, круглолицый, второй помоложе, с навсегда приклеенной вежливой улыбкой. Семёнов сразу, обращаясь к Масе, стал называть их «Мордатый» и «Касатик».

— Который из двоих главный, — спросил он, ведя гостей в дом, — наверное, Мордатый?

— Нет, — ответил Маса, посмотрев на визитки. — Молодой. У него такая же фамилия, как у председателя правления. Наверное, наследник

Атаман сразу приобнял Касату за плечо, предупредил о высокой ступенечке.

Впрочем, времени на пустые учтивости хозяин не тратил. Приступил к деловой беседе еще на улице.

— Вы решили вопрос о моем гонораре в случае, если я устрою сделку?

— Мы посовещались, — ответил Мурата. — И готовы предложить вам полтора процента.

Семёнов поморщился.

— Мне не нужны комиссионные. Потом будет морока каждый год их получать. Платите аккордно, авансом. И дело не в деньгах, а в уважении. Как вы знаете, я богат. Если я увижу, что вы относитесь ко мне недостаточно серьезно, я предложу свои услуги концерну «Ниссэки». Посол Копп мой близкий друг, вы сами это видели. Его я тоже должен буду отблагодарить — из гонорара, который получу от вас. Советскому дипломату из рук японцев деньги получать нельзя.

Масе что? Он исправно переводил.

— Кстати, хотите взглянуть на царское золото? — спросил атаман. — Раз уж мы все равно проходим через гостиную.

Гости, конечно, захотели.

Заветные ящики Семёнов продемонстрировал им точно так же, как в свое время Масе. Открыл первый попавшийся, вынул наугад слиток с клеймами, дал подержать.

У Масы чуть приподнялась бровь и обратно опустилась не сразу.

А Касатик с Мордатым переглянулись, и молодой, растянув улыбку еще шире, осведомился:

— Будет ли аванс в двадцать тысяч иен достаточно серьезным проявлением уважения?

— Я рассчитываю на пятьдесят. А впрочем, поговорим про это, ночь впереди длинная. Пожалуйте в сад, на настоящий русский банкет.

Течение настоящего русского банкета было обыкновенное, русское. Речи, тосты, водка, икра и заверения в сердечной дружбе — вперемежку с цифровым лаун-теннисом: хорошо, двадцать пять — хорошо, сорок пять; хорошо — тридцать; хорошо — сорок; нет — тридцать максимум; нет — сорок минимум. И тут застопорилось.

Всё это Маса переводил механически. Его переполняли сложные, преимущественно радостные чувства.

Слиток, который атаман дал подержать японцам, был тот же самый, что несколькими днями ранее побывал в рукаху Масы! Ящик другой, а слиток тот же! Номер 32777!

Это означает... Это означает, что остальные желтые бруски бутафорские! Какой-нибудь чугун, покрытый золотой краской! Нет у Семёнова четырех ящиков золота. То ли всё потратил, то ли никогда и не было. Вот почему в доме такая скудость и вместо выплаты жалованья одни обещания.

Переходить к большевикам Семёнов и не думает! Он хочет всего лишь выцыганить у них денег, хоть две тысячи долларов. Но главный куш планирует сорвать с японцев, соблазнив их своей липовой дружбой с советским послом. Вот же пройдоха!

Ликование, охватившее Масу в результате дедукции, объяснялось просто. Раз белого золота не существует, то не придется его и красть. Благородному ронину незачем становиться благородным вором. Какое счастье!

— Эх, ладно — тридцать! Только из симпатии к таким славным людям! Понравился ты мне, Касатик! — Семёнов хлопнул наследника по неширокому плечу. От удара улыбка японца немного перекосилась, но не отклеилась. — Так ему и переведи, на «ты». И еще, что мы сейчас побратаемся по нашему казачьему обычаю. Погоди. — Охваченный вдохновением атаман воздел руку к небу, где как раз в этот миг из-за туч вынырнула луна. — Само небесное светило озарило наш уговор. Красиво переведи. Пусть знают, что Григорию Семёнову и поэзия не чужда. Эй, ребята, запевай!

Но небесное светило озарило не только уговор. Масе, сидевшему у торца стола, была видна задняя часть дома. Из окна на землю спрыгнула узкая черная фигура. Немного помешкала, снимая с подоконника что-то тяжелое. Бесшумно побежала через двор — туда, где у стены росла ольха.


Маса чуть не выронил рюмку. Что она делает? Почему? Зачем? Ведь говорила, что завтра!

Поняла, что удобнее провернуть операцию сегодня, когда все собрались в саду, под освещенными факелами, и не смотрят по сторонам. Решила управиться в одиночку. Заранее решила — потому и попросила нарисовать схему. Какое лисье коварство! И какая смелость! Только идиотка не знает, что в ящиках не золото.

Все эти сбивчивые мысли пронеслись в одно мгновение. Потом их вытеснила новая, от которой Маса покачнулся.

Означать это могло только одно. Больше он ее никогда не увидит. Воровка получила то, что хотела, — узнала, где хранится добыча, и подельник ей стал не нужен. Использовала и бросила. Потому что не любит. Сейчас вскарабкается по дереву на стену и навсегда, навсегда исчезнет. О, бедное, глупое сердце! Зачем ты впустило в себя подлую кицунэ?

Гармонь надрывно, совсем немелодично взревела и вдруг умолкла.

— Глядите! Кто это там? — завопил гармонист Кулебякин, показывая пальцем.

Все обернулись.

— Стой! Стой! Держи его!

Сорвались с места, гурьбой.

Побежал и Маса, быстрее всех. Он тоже кричал, по-японски:

— Дура! Брось ящик!

Но черная тень только пригнулась и понеслась быстрей. Вот она оказалась возле дерева. Полезла. Ящик был за спиной, в мешке на лямках, но все равно стеснял движения.

Казак, бежавший почти вровень с Масой, вскинул руку. В ней был «маузер».

Удар ребром ладони по запястью. Пистолет упал на землю.

— Кацура, ты чего?!

Она уже наверху. Спрыгнула!

Маса мчался огромными скачками. Сзади орали:

— Они заодно! Вали его, гада!

Сейчас откроют огонь.

Перешел на зигзаги, чтоб было трудней попасть.

Выстрел, другой, третий. Визг пуль над ухом.

Лезть на дерево было некогда. Разбег, прыжок — и Маса вцепился руками в кромку стены, подбросил тело кверху, перелетел на ту сторону. Нет, шестьдесят пять лет это еще не старость.

Плюхнулся в жижу заливного поля. Побежал. Ноги вязли, как в муторном сне, брызги летели в стороны. Впереди, тяжело дыша, шлепала Мари.

Он быстро ее догнал.

— Там не золото!

Обернулась. В лунном свете белое лицо с огромными черными глазами было невыразимо прекрасным.

— Как не золото? А что?

— Чугунные болванки. Ты какой ящик ваяла? Первый справа?

— Да...

— Хоть в этом тебе повезло.

Но открывать ящик и разбираться, где там золотой слиток, сейчас было некогда. Маса схватил ее за руку, поволок дальше.

— Ты обманула меня! Ты меня предала!

Однако выяснять отношения было некогда. Сзади снова грохнуло. Под ногами всплеснулся фонтанчик.

— Падай!

Маса сбил ее с ног, выдернул «браунинг», обернулся.

На гребне стены чернели два силуэта, отлично видные на фоне серебристого неба. Одному Маса прострелил руку, другому плечо. Оба заорали, свалились внутрь двора.

Из-за стены донеслось: