Просто Маса

Курано недовольно покачал головой. Можно было подумать, что он не согласен. Но старик проворчал:

— Так и есть. Только учти: главное слово здесь «постепенное». На заре истории воля государя священна, она определяет всё до мелочей. Потому что подданные невежественны, невоспитанны и неразвиты, словно младенцы. В конце же истории верховная власть станет не нужна. Ибо люди научатся вести себя ответственно. Путь из начальной точки к конечной непрямолинеен и тернист, на нем легко споткнуться, откатиться назад. Такое происходит сплошь и рядом. Одинаково опасно дать незрелому ребенку слишком много воли и насильно удерживать на короткой привязи подросшего отрока. Мудрость правительства в том, чтобы не забегать вперед и не отставать. Плата за оплошность бывает болезненной. Страна может не только ушибиться, но и свернуть себе шею. Наши сторонники демократии считают, что японцы уже взрослые, — и ошибаются. Наши монархисты уверены, что японцы малые дети, и тоже неправы. Японский народ — подросток. Непоседливый, задиристый, шустрый. В этом возрасте необходимо увлекать питомцев азартной игрой. Когда все вместе куда-то бегут, орут, играют в войну, рвутся к победе. Это и есть весь наш Кокусуй. С ним мы сможем забрать себе полмира. А красивые словеса — для болванов и для романтиков вроде молодого Тадаки.

Занятный был старичок. Весь в морщинах, седенький, а ум и язык — как бритва.

— А нужно забирать полмира? — спросил Маса.

— Нужно забирать всё, что можно забрать, и кое-что из того, что нельзя. Таков закон целеустремленной жизни — как у человека, так и у государства.

Сейчас заведет речь про то, что прежде всего нужно забрать Китай, для этого следует начать с Маньчжурии, а ключ к Маньчжурии — русский атаман, предположил Маса.

Но ошибся. Мысль сенсея двигалась какими-то своими зигзагами.

— А ты целеустремленный человек, сын Тацумасы?

— Когда у меня есть цель, я к ней устремляюсь. Ничто не может меня остановить.

Сенсей печально покивал.

— Да, это видно. А к какой цели ты устремлен сейчас?

Поколебавшись, Маса ответил:

— У меня их три. Про две первые говорить не буду, а про третью скажу. Потому что, возможно, вы сумеете мне помочь.

Первая цель была растопить сердце кицунэ. Вторая — обокрасть атамана — являлась средством для достижения первой. Про обе старцу знать было ни к чему.

— Я хочу узнать правду о своих покойных родителях. Раз вам известно про мою татуировку, может быть, вы были с ними знакомы?

— Нет. Я только слышал про Тацумасу. Кто ж про него тогда не слышал? Ах, это было так давно, столько всего с тех пор произошло, — вздохнул Курано. — Все умерли, остался один я... Раньше я думал, что глубокая старость — это дряхлость, болезни. А это одиночество. Когда тебе почти девяносто, ты живешь в мире чужих, глупых, докучливых людей. И прошлое — как зимняя тропа, засыпанная снегом. Оно невидимо, невосстановимо и лишено значения, потому что вернуться назад нельзя. Путник, желающий не сбиться с дороги, должен смотреть только вперед. И не оглядываться.

— Мое ремесло — находить цепочку следов, даже если они спрятаны под глубоким снегом. Я хочу знать правду про своих родителей. И я ее узнаю. Потому что я очень хороший сыщик.

— Я стал советником Тадаки Первого уже после того, как он убил твоих родителей. Это был неумный поступок, из-за которого клан потерял лицо, а сам оябун подорвал свою репутацию. В конце концов из-за этого он и сгинул. Воссоздать клан мне удалось только при Тадаки Втором.

Старое лицо осветилось слабой улыбкой — старик вспоминал былые свершения.

— Что ж, — поклонился Маса, — буду искать сам.

— Конечно. Если ты чувствуешь, что это твой сыновний долг, — рассеянно прошелестел сенсей, все еще улыбаясь. — ...Я запамятовал. Зачем ты ко мне пожаловал?

Все-таки ум у него был хоть и острый, но немного уплывал.

— Ах да. Русские. Во времена моей юности их называли «рококудзины», «люди Страны Дураков». Дураки всегда считают всех дураками, а мы тогда были совсем дураки... Смотрите, чтобы русский сёгун вас, умников, не облапошил, — пробормотал старец, роняя подбородок на грудь.

Маса тихо поднялся, вышел к ожидавшему в соседней комнате Сандаймэ.

— Уснул.

— Мой автомобиль отвезет вас к господину майору, а я останусь, — шепнул Тадаки. — Буду ждать, когда сенсей проснется. Не могу уехать, не попрощавшись. Это слишком невежливо.

Третий большой человек, пожалуй, произвел на Масу самое сильное впечатление. Вроде бы сказал про Семёнова одну-единственную фразу, а попал в самую точку. Хитрющий казак кого хочешь объегорит, на козе объедет. Китайцы про таких говорят «перекукарекает петуха, перелает собаку».

И еще взмечталось: вот бы тоже удалиться от всех в такую славную обитель, и чтобы глухонемая стража никого без разрешения не пускала. Сидеть на энгаве, любоваться садом. Такой и должна быть старость.

Но уединение Масе не светило. Сейчас придется точить лясы с небольшим (но тоже никуда от него не денешься) человеком майором Бабой, от него ехать к крупному человеку атаману Семёнову. И всем врать, всех обманывать.

Тяжелая участь — влюбиться в кицунэ и быть у нее на посылках!





ТАЙФУН





Куда ты плывешь по реке Сумида,

Лепесток сакуры белый-пребелый?

Сдул тебя ветер с родной ветки,


Как и меня, как и меня-а-а!





Голос у гейши был противный, пела она фальшиво, по струнам сямисэна брякала невпопад. Но от плохой музыки терзался один Маса.

Со стороны речная прогулка выглядела обычным туристическим аттракционом. В кабине, за приоткрытой бумажной перегородкой, сидят двое клиентов, сбоку почтительный гид, на корме лодочник с длинным веслом, на носу гейша. Однако единственным слушателем-японцем тут был Маса. Атаман с послом в японском пении ничего не смыслили и вообще были слишком увлечены беседой, а гребца изображал бурят Михайлов. Таково было одно из условий: лодочника обеспечит белая сторона, гейшу — красная. Певунья (чтоб ей в воду свалиться!) на самом деле была «свой товарищ», член подпольной ячейки, представительница угнетенного женского пролетариата и бывшая жертва половой эксплуатации из веселого квартала. Поэтому музыкальное сопровождение было паршивым, а лодка плыла криво.

В качестве дополнительной гарантии безопасности по берегам следовали сопровождающие: по правому — наряженные туристами казаки, по левому — Кибальчич со своими боевиками. Маса находился в лодке как особа, пользующаяся доверием обеих сторон. Весь предыдущий день он курсировал между красными и белыми, согласовывая протокол встречи, а сейчас сидел, обмахивался веером, без большого интереса прислушивался к голосам.

Сначала стороны перечисляли взаимные обиды и претензии — кто сколько народу в гражданскую войну перестрелял, нарубил и перевешал. Счет получался примерно равный. Но ничего, не расплевались. Собеседники всего лишь демонстрировали, как непросто им простить друг друга.

На втором этапе тон стал примирительным, зазвучали всякие подобающие поговорки: «кто старое помянет, тому глаз вон», «что было, то прошло, быльем поросло», и прочее подобное.

Потом началась торговля. Товарищ Копп спросил, на каких условиях генерал готов «публично разоружиться перед Советской властью». Семёнов вынул бумажку, стал перечислять.

Во-первых, он желает вернуться не как амнистированный преступник, а как союзник, которого встретят торжественно. Во-вторых, ему должны дать высокий чин. В-третьих, посольство выплатит новому другу Кремля аванс в 25 тысяч долларов.

— Зачем вам деньги? Вы и так лопаетесь от золота! Между прочим, нашего, советского золота! — упрекнул посол, раздраженный непомерностью требований.

Высокие стороны попрепирались, чье это золото. Договорились: что потрачено — потрачено, бог с ним, но остальное должно достаться трудовому народу Советской России. Насчет двадцати пяти тысяч атаман пояснил, что эти средства ему нужны не для себя. У него грандиозный план.

Он едет в Маньчжурию, набирает и вооружает там отряд из русских. Все будут уверены, что готовится акция против Советов. А вместо этого семёновцы захватят Харбин и железную дорогу, а потом объявят Желторосскую Советскую Республику. В СССР сейчас шесть республик — Российская, Украинская, Белорусская, Закавказская, Узбекская, Туркменская, а станет семь. Бывший атаман, теперь комкор Красной армии Григорий Семёнов возглавит ее Совнарком.

От такой перспективы у посла захватило дух, и потом обсуждали уже только размер аванса. Продолжалось это долго. В конце концов атаман согласился на первое время удовольствоваться двумя тысячами долларов.

— Уф, товарищ Копп, прямо вспотел от вашей прижимистости. Ладно, скрепим уговор рукопожатием. И давайте распахнем перегородки. Душно.

Скрипнули сёдзи. Маса увидел распаренную физиономию Семёнова и сосредоточенного, хищно подобравшегося посла.

Лодка приближалась к мосту Нихонбаси. На нем стоял черный автомобиль. У перил торчали двое японцев в строгих костюмах, пялились прямо на лодку.

Токко, в первый момент подумал Маса. Неужто пронюхали? Ох, нехорошо! О конспиративной встрече майору доложено не было.

Но потом успокоился. Автомобиль был «роллс-ройс», а костюмы слишком хорошо сшиты для шпиков. Просто воротилы из расположенного неподалеку финансового квартала тоже ведут какие-то секретные переговоры в нейтральном месте. Глазеют, потому что надо же на что-то смотреть, а тут плывет красивая лодка. Там заливается гейша, жмут друг другу руки два иностранца.

— Исторический момент! — взволнованно воскликнул Семёнов. — Обнимемся — по-нашему, по-русски?

— После обнимемся, — строго сказал Копп. — Когда докажете делом, что вы полностью перековались.

— Ну хоть выпьем за успех нашего предприятия, — хлопнул его по плечу будущий комкор. — Кацура, разливай!



На прощанье, уже на причале, товарищу Коппу все же не удалось избежать медвежьих объятий захмелевшего атамана.

— Я всегда в глубине души был интернационалист и коммунист, — признался Григорий Михайлович и икнул. — Потому что я на четверть монгол и родом из трудового, ик, народа.

Но как только посол сел в поджидавшую его машину и уехал, атаман сразу протрезевел.

— Так, Егор, — сказал он. — Теперь будет второе действие. Ты в нем активно участвуешь, поэтому знакомлю тебя с содержанием пьесы. Ночью на виллу явятся представители топливного консорциума «Дайниппон Сэкию». Видал пиджаков на мосту? Это я им велел там быть. Чтобы убедились — я с Советами теперь дружу. Послу Коппу пока еще неизвестно, что Семёнов пригодится Москве не только для маньчжурских дел. Москва ведет трудные переговоры с Токио о нефтяной концессии на Сахалине. Я как посредник буду обеим сторонам очень полезен. Не за здорово живешь, конечно. — Атаман подмигнул. — У советских проблемы с валютой. Видал, как жидится Копп на доллары? У консорциума с этим проще. Сегодня ночью будешь переводить. А предварительно уясни главное. Нефтяные тузы должны понять, что я — невеста переборчивая, не больно-то они мне и нужны. Знаю я вас, японцев, у вас тысяча оттенков этикета. Веди дело так, чтобы было ясно: большой человек — я, а они — люди поменьше. Но при этом, само собой, чтоб всё вежливо. Понял?

— Это-то я понял. Я не понял, почему деловая встреча ночью?

— Потому что ни консорциуму, ни мне не надо, чтоб о переговорах раньше времени пронюхали твои приятели из Токко. Сейчас поедем домой готовиться. Семью я отправил в Нагасаки, а то ночью будет шумно, детям не уснуть, и Елена заругалась бы.

— Почему шумно?

— Увидишь.



На вилле Семёнов собрал казаков. Произнес энергичную речь, как перед боем.

— К вечеру всем надеть парадные мундиры, ордена-медали. Бороды расчесать, сапоги — до зеркального блеска. Приедут япошки — встать перед входом почетным караулом. Шашки наголо. Поздороваются — как ответить?

Он махнул рукой — казаки оглушительно гаркнули:

— Здравьжла!

Да, дети, от такого вопля наверняка проснулись бы.