Катушка синих ниток

Да и все принарядились – кроме Реда, у которого дашики скрывала заурядная куртка «Ориолс».

Наконец, одолев две ступени крыльца, они вошли в белую комнату с низким потолком и рядами темных скамей. Внутри царил холод, обычный для помещения, которое не отапливалось осенней ночью, правда, сейчас где-то внизу гудела печь. Впереди стоял деревянный аналой, за ним на стене висел простой темный крест, а сбоку рыжая крашеная женщина играла на пианино «Овцы могут пастись спокойно». (Преподобный Элбин объяснил, что хор – люди работающие и не смогут петь в будний день.) Пианистка бренчала и не смотрела по сторонам, пока они шли по проходу и рассаживались во втором ряду. Могли, вероятно, занять и первый, однако негласно решили не устраивать из своего горя показуху.

Перед аналоем красовалась высокая ваза с белыми гортензиями. Это еще откуда? Уитшенки цветов не заказывали и специально подчеркнули в «Балтимор сан», что присылать их не нужно – лучше, если есть желание, сделать пожертвование в «Дом участия»[32]. У Эбби были странные отношения с цветами: срезанных она не любила. Джинни прошептала:

– Может, это из чьего-нибудь сада?

Все лучше, чем от флориста. Но Аманда, сидевшая рядом с сестрой, шепнула в ответ:

– Не слишком ли поздно для цветов, осень же?

Говорить нормально не запрещалось, но они почему-то робели. Никто толком не знал, каков похоронный этикет – кого приветствовать, куда смотреть, кому после службы тайком сунуть конверт с деньгами. Уже дважды этим утром Аманда звонила Ри Бэском за советом.

Дети сидели в дальнем конце, Сьюзен – посередине, как приезжая и потому самая интересная. Ред по настоянию Аманды занял место у прохода. Вдруг кто-то из друзей захочет подойти и выразить соболезнования, объяснила она. Но Ред именно этого и боялся, а потому сидел нахохлившись, будто птица под дождем, и упорно сверлил взглядом свои колени.

Преподобный Элбин вошел через боковую дверь рядом с пианино. Эдди, так он попросил себя называть. В черном костюме, очень светловолосый, на удивление молодой и до того белокожий, что, казалось, видно, как в его жилах течет кровь. Он первым делом наклонился к Реду и пожал его правую руку обеими ладонями, а после спросил Аманду, есть ли у нее список тех, кто собирается выступить с речью. Когда он приходил к ним домой, они еще ничего не решили, но теперь Аманда протянула ему лист бумаги. Эдди просмотрел, кивнул:

– Замечательно. А как это произносится? Элайза?

– Элиза, – строго ответила Аманда.

Джинни рядом с ней напряглась. Он еще не запомнил? Плохой знак.

Священник положил бумагу в карман пиджака и сел у аналоя на стул с прямой спинкой. Скамьи сзади постепенно заполнялись приглашенными. Уитшенки слышали шаги, разговоры, однако не оборачивались.

Преподобный Элбин, он же Эдди, будучи у них дома, посетовал, что не знал Эбби лично.

– Я служу в Хэмпдене всего три года, – объяснил он. – Жаль, что не успел познакомиться с ней. Уверен, она была очень милая пожилая леди.

От слов «пожилая леди» лица Уитшенков сделались каменными. Этот человек представления не имеет об Эбби! Воображает себе какую-то старую перечницу в ортопедических башмаках.

– Ей едва исполнилось семьдесят два, – сочла нужным заявить Джинни и вздернула подбородок.

Но этому юнцу семьдесят два года, должно быть, казались возрастом более чем преклонным.

– Да, – сказал он, – всегда есть ощущение, что еще не пора, еще слишком рано. Однако Господь в великой мудрости Своей… Скажите, мистер Уитшенк, у вас есть особые пожелания касательно церемонии?

– У меня? Да нет, – ответил Ред. – Нет, я не… я… мы в нашей семье с похоронами особо не сталкивались.

– Понимаю. Тогда позволю себе предложить…

– Моих родителей, конечно, в живых-то уже нет, но они, как бы это сказать, ушли внезапно. Машина заглохла на железнодорожных путях. Я тогда, видно, в шоке был и, правду говоря, не очень-то помню, как их хоронили.

– Это, наверное, оттого…

– Если подумать, я, похоже, так толком и не осознал, что это действительно произошло. Скатилось с меня, как вода. И впечатление, что ужасно, ужасно давно, а на самом деле всего лишь в шестидесятых. В наше время! Мы тогда уже человека в космос запустили. Да что там, мои старики застали и противомоскитные оконные сетки в алюминиевых рамах, и фальшивые накладные средники, и щитовые двери и ванны из стеклопластика.

– Вообразите… – вымолвил преподобный Элбин.

Короче говоря, общение с пастором мало что прояснило, и никто не знал, чего ждать, когда священник подошел наконец к аналою. Пианино смолкло.

– Помолимся, – призвал он и поднял вверх руки. Все встали; заскрипели скамьи. Священник закрыл глаза, но из всех Уитшенков лишь Нора последовала его примеру. – Отец небесный, – глухим голосом заговорил отец Элбин, – мы просим Тебя утешить нас, собравшихся в храме Твоем этим утром, в нашей неизбывной скорби. Мы просим…

– Эта женщина, Атта, здесь, – шепнула Джинни мужу.

– Кто?

– «Сиротка», которая приходила на ланч в прошлом месяце, помнишь?

Очевидно, Джинни, вставая для молитвы, успела оглянуться и посмотреть, кто пришел. Потом обернулась еще раз:

– О! Тут и женщина, что была за рулем. С кем-то. С мужем, наверное.

– Вот бедолага, – отозвался Хью.

Женщина, сбившая Эбби, приходила к Уитшенкам через день после несчастного случая. Очень расстроенная, она без конца извинялась, хотя полиция точно установила, что ее вины в аварии нет. Но она твердила, что бедная собачка так и будет стоять у нее перед глазами до конца дней.

– Собралась куна народу, – шепотом сообщила Джинни, но Аманда взглядом заставила ее умолкнуть.

Эбби не указала конкретного отрывка из Библии, и преподобный Элбин выбрал его сам – длинный пассаж из притч Соломоновых о добродетельной жене. Что же, хорошо. Уитшенки не усмотрели в этом ничего оскорбительного. Затем пели гимн «Вот я, Господи», но никто в семье не знал слов. Очевидно, преподобный Элбин счел возможным откорректировать распоряжения Эбби и несколько расширил музыкальную программу церемонии, что, впрочем, оказалось к лучшему. Джинни потом сказала, что, слушая гимн, представила маму входящей в рай бодро и деловито, как истинный соцработник: «Вот я, Господи! Говори, что надо делать?»

Кое-что Эбби все-таки указала – стихотворение Эмили Дикинсон «Кто боль чужую облегчил». Аманда прочла его вслух у аналоя, предварительно поприветствовав и поблагодарив всех за то, что пришли. Она единственная из детей Реда и Эбби выразила желание произнести речь. Денни заявил, что в таких вещах не силен, Джинни боялась расплакаться, а Стем отказался без объяснений.


Но выступить вызвалась и Меррик. Подумайте! Вот неожиданность. Она прилетела из Флориды, как только узнала о случившемся, явилась в дом, готовая засучить рукава и начать распоряжаться. Аманда кое-как от нее отделалась, но отказать ей в праве сказать на похоронах несколько слов не мог никто.

– Я знакома с Эбби дольше всех остальных, – начала Меррик. – Даже дольше Реда!

Она встала не за аналой, а рядом, как будто для того, чтобы собравшиеся как следует разглядели ее черное платье с асимметричным подолом.

– Я знала Эбби Далтон с ее двенадцати лет, – продолжала она. – Маленькую бестолковую девчонку из Хэмпдена. Ее отец держал магазинчик хозтоваров, из тех, знаете, куда случайно попадаешь и говоришь: «Ой, простите! Извините! Тут подвал частного дома, а я вломилась!» Лопаты, грабли, тачки, все вместе, грудой, мотки веревки… с потолка цепи свисают и лезут в глаза, и кошка спит на мешке семян. Но знаете что? Эбби в нашей школе оказалась главной… движущей силой! Ей нисколько не помешало ее происхождение. Она была как фейерверк, и я горжусь тем, что она моя ближайшая, любимейшая подруга. – Тут губы ее задрожали, Меррик прикрыла рот кончиками пальцев и, замотав головой, поспешно вернулась на место рядом со своей свекровью. Остальные Уитшенки воззрились друг на друга, широко распахнув глаза, – все, включая Реда.

Следом вышла крошечная Ри Бэском, храни Господь ее душу, ангелок с прыгучими белыми кудряшками. Она заговорила еще на подходе к аналою:

– Мне, по совпадению, тоже довелось быть с Эбби в хозяйственном магазине. Нет, не у ее отца, конечно. В те времена мы были не знакомы. А познакомились, когда сидели дома с маленькими детьми и сходили от заточения с ума, поэтому иногда срывались с места, садились в мою или в ее машину, зашвыривали детей на заднее сиденье и мчали куда-нибудь просто ради того, чтобы мчать. И однажды заскочили в «Дом и сад» – Эбби хотела купить огнетушитель на кухню. И вот, когда продавец пробивал чек, она вдруг говорит: «Нельзя ли быстрей? У нас вообще-то пожар». Дурачилась, понимаете, пошутила. А он не понял. Говорит: «Я обязан оформить покупку согласно правилам, мэм». Так мы с ней прямо пополам согнулись от хохота. Навзрыд рыдали! Едва ли мне еще доведется так смеяться, как с Эбби. Мне будет так ее не хватать!

К своему месту Ри возвращалась с сухими глазами, она даже улыбнулась Уитшенкам, но именно от ее речи Джинни и Аманда снова расплакались.

– Спасибо, – сказал преподобный Элбин. – А теперь послушаем Элизу Бейлор, внучку миссис Уитшенк.

Элиза сжимала в руке шпаргалку. Она подошла к аналою, неуверенно пошатываясь в босоножках на высоких каблуках, ремешки которых оплетали щиколотки. Пристально оглядела собравшихся, ослепительно улыбнулась, откашлялась.

– Когда мы с моими двоюродными сестрами и братом были маленькие, – начала она, – бабушка звонила нам и говорила: «Сегодня суббота! Давайте устроим “День у бабушки”!» И мы ехали к ней, и она занималась с нами разными поделками. Мы засушивали цветы, шили кухонные рукавицы, мастерили рамки из палочек от фруктового мороженого, или она читала нам сказки о детях из других стран. Некоторые, правда, скучные, но местами как бы… очень интересные. Я буду помнить мою бабушку всю свою жизнь.

Деб и Сьюзен глянули на нее сердито – по-видимому, их задело выражение «моя бабушка», – а Александр, еле сдерживавший слезы, насупился.

Элиза еще раз победно на всех посмотрела и, стуча каблуками, вернулась на место.

– Благодарю вас всех. – Преподобный Элбин кивнул пианистке. Та поспешно развернулась к пианино и заиграла «Арию брата Джеймса», звучавшую странно легкомысленно для такого случая. Хью, муж Аманды, рассеянно отбивал ногой такт, пока Аманда, сидевшая на противоположном конце скамьи, не нагнулась вперед и не остановила его строгим взглядом.

Музыка стихла. Преподобный Элбин поднялся и вновь направился к аналою. Встал, сложил руки домиком.

– Я не был знаком с миссис Уитшенк, – заговорил он, – поэтому у меня, в отличие от вас, нет о ней воспоминаний. Но я подумал, что, возможно, в данном случае наши воспоминания – не самое главное. Гораздо важнее воспоминания ушедших, то, что они уносят с собой. Вдруг небеса – это некий единый вселенский разум, в который вливается сознание покойных? И задача умерших – рассказать обо всем, что случилось с ними при жизни на земле? О хозяйственном магазине отца, где на мешке с газонными семенами спала кошка. О подруге, с которой хохотали до слез. О субботах, когда сидели с внуками и склеивали палочки от мороженого. О том, как весенним утром ты просыпалась под неумолчный щебет тысяч птиц, и как летним полднем пляжные полотенца сушились на перилах веранды, и в октябре воздух пах дымом и яблочным сидром, а снежными вечерами тебе светили теплом желтые окна твоего дома. «Вот что я запомнил», – говорят умершие, и их рассказ добавляется к другим рассказам. Еще одна уникальная история о том, каково это – жить на земле. Что это за ощущение – жизнь. – Он поднял руки и сказал: – Страница 239 в сборниках гимнов, «Встретимся ли мы с тобою».

Все встали.

– Я не понимаю, – обратился Ред к Аманде, пользуясь тем, что снова зазвучала музыка, – куда, он говорит, она ушла?

– Влилась во вселенский разум, – ответила Аманда.

– Да, как раз похоже на то, куда захотела бы отправиться ваша мама, – пробормотал Ред. – Но не знаю, я бы предпочел что-нибудь поконкретнее.

Аманда погладила отца по руке и указала строчку в сборнике гимнов.



Ри Бэском заранее предупреждала, что после службы люди захотят зайти к ним домой. Независимо от того, приглашали их или нет, они явятся, причем с расчетом на угощение. Поэтому семья, по крайней мере, была готова, когда в дверь позвонил первый гость. Не успев передохнуть, они вновь бормотали «спасибо», давали себя обнять, протягивали для пожатия руку. Служанка Ри Бэском предлагала на подносах маленькие сэндвичи – их утром доставила служба кейтеринга. Какие-то трое мужчин ближневосточной наружности, одетые куда строже, чем сыновья Эбби, в шокированном молчании наблюдали, как дети Стема гоняются друг за другом, путаясь под ногами у взрослых. Крошечная, никому не знакомая пожилая женщина несколько раз поинтересовалась, есть ли бисквиты, которые всегда пекла Эбби.

Денни перед тем, как отвезти Сьюзен на вокзал, попрощался, явно предполагая, что к его возвращению гости разойдутся. Но нет, он приехал обратно, а они все сидели. Сакс Браун и Мардж Эллис спорили об Афганистане. Элиза взяла бокал белого вина и элегантно держала его за ножку большим и указательным пальцами, отставив остальные. Ее косметика почти стерлась, синяк сиял вовсю. Служанка Ри, сняв туфли, разносила овощи крудите[33], а сама Ри, выпившая несколько больше, чем нужно, обнимала за талию чьего-то сына-подростка. Ред выглядел измотанным – лицо серое и какое-то обвисшее. Нора пыталась его усадить, но он упорно отказывался.

Затем гости разошлись все разом, словно по неслышному сигналу ультразвукового собачьего свистка. В гостиной остались только члены семьи, и свет в комнате вдруг показался им слишком ярким – как бывает, когда днем выйдешь из кино на улицу. На диване лежала разоренная сырная доска, коврик запорошило крошками от печенья, на спинке стула висела кем-то забытая шаль. Служанка Ри Веском на кухне мыла посуду и звенела бокалами. В туалете спустили воду, и вскоре в гостиную возвратился Томми, на ходу подтягивая штаны.

– Ну, так… – Ред обвел всех взглядом.

– Так, – эхом отозвалась Аманда.

Они стояли, уронив руки, и как будто ждали новых поручений. Но никаких поручений, конечно же, больше не было. Все кончилось. Они проводили Эбби в последний путь.

Казалось, нужно сделать что-то еще – подвести итоги, отчитаться о мероприятии. Посплетничать: «Ты не поверишь, что говорила Меррик» или: «Ты бы лопнула со смеху, если б видела королеву Юллу. Трей не явился, представляешь, у него, видишь ли, важная встреча, а вот королева Юлла пришла. Можешь вообразить? Помнишь, как она всегда называла тебя коммунисткой?»

Но стоп, стоп, подождите. Эбби умерла и никогда уже ничего этого не узнает.





8


По идее, раз Эбби не стало, Реда можно было оставить одного. Он со всем справлялся самостоятельно и наутро после похорон уже пошел на работу К обеду, однако, он вернулся, незаметно проскользнул на второй этаж в свою комнату и лег в кровать. И если бы Нора не зашла туда со стопкой выглаженного белья, неизвестно, сколько он пролежал бы, хватаясь за грудь и сморщив лоб не то от боли, не то от страха. Он уверял, что все ерунда, обычное переутомление, но не стал возражать, когда Нора попросила Денни отвезти его в больницу.

Это и впрямь оказалась ерунда – несварение, постановили врачи шесть часов спустя и отправили пациента восвояси в сопровождении всех его четырех детей: остальные трое примчались в больницу сразу после звонка Норы. Но, ерунда не ерунда, дочери Реда призадумались.

До сих пор они сходились во мнении, что у них еще будет время обустроить жизнь папы. Пусть сначала обстановка нормализуется, говорили друг другу Аманда и Джинни. Однако всю ту неделю бывали на Боутон-роуд едва ли не чаще, чем у себя дома, причем, как правило, без мужей и детей, словно демонстрируя, что заехали по делу Джинни – за мамиными кулинарными рецептами, Аманда – с картонными коробками под одежду Эбби. Но, оказавшись в доме, они уходить не спешили и все пытались завести откровенный разговор.

– Ты же знаешь, на Денни нельзя толком рассчитывать, – говорила Аманда Норе. – Сперва наобещает с три короба, а потом возьмет да и смоется. Удивляюсь, что он столько-то продержался.

Тут на кухне появился Денни, и Аманда осеклась. Он слышал? Денни поставил чашку в раковину и вышел, а Нора все молчала. Наклонив противень, она стрясала печенье с пергаментного листа, вид у нее был любезный и безучастный – словно Аманда лишь сотрясала воздух ради того, чтобы насладиться звучанием собственного голоса.