Город женщин

Эдна, к моему восхищению, сразу же нырнула в ближайший контейнер. Мне даже показалось, что ей не впервой. Плечом к плечу мы молча перерывали один контейнер за другим, даже не представляя, что конкретно ищем.

Примерно через час я вдруг услышала ликующий возглас: «Ага!» — и оглянулась. Эдна торжествующе махала над головой какой-то тряпкой. Торжествовала она, как выяснилось, не зря: тряпка оказалась лиловым вечерним платьем robe de style[23] из шелкового шифона с бархатной отделкой, расшитым стеклярусом и золотой нитью.

— Держите меня! — ахнула я. — В самый раз для нашей миссис Алебастр!

— Именно, — кивнула Эдна. — И ты посмотри на это. — Она вывернула черный воротничок платья, и я прочла надпись на этикетке: «Lanvin, Paris». — Держу пари, двадцать лет назад его купила во Франции некая богатенькая дамочка и, судя по виду, надела один раз. Восхитительно. Представь, как оно заиграет бликами на сцене!

В мгновение ока Марджори Луцкая подскочила к нам.

— Ну, что нарыли, детки? — поинтересовалась она, хотя деткой тут можно было назвать только ее.

— Руки прочь, Марджори, — предупредила я, вдруг испугавшись, что она отнимет у нас платье и выставит наверху, в «Коллекции». — Правила есть правила. Эдна нашла его в контейнере, значит, платье на вес, всё честь по чести.

Марджори пожала плечами:

— В любви и на войне все средства хороши. Но платье и правда что надо. Закопайте его поглубже под тряпками, когда пойдете взвешиваться к маме. Она меня прибьет, если узнает, что я упустила такую вещь. Вот вам мешок и пара тряпок для маскировки.

— Ох, Марджори, спасибо, — ответила я. — Ты просто сокровище.

— Теперь мы с тобой навек повязаны, — подмигнула она с кривой ухмылкой. — Главное — помалкивай. Не то меня уволят.

Марджори зашагала прочь, а Эдна изумленно вытаращилась ей вслед:

— Неужели этот ребенок только что произнес: «В любви и на войне все средства хороши»?

— Я же говорила, что вам понравится у Луцких.

— И не ошиблась. Мне очень здесь нравится. А платье! Просто восторг. А у тебя какой улов, дорогая?

Я протянула ей хлипкую ночнушку на тонких бретельках вызывающего, вырви глаз, цвета фуксии. Она приложила ее к себе и сморщила нос:

— О нет, милая. Я такое не надену. Пожалей наших зрителей.

— Это не для вас, Эдна. Для Селии и сцены соблазнения, — объяснила я.

— Батюшки. Ну да. Тогда понятно. — Эдна еще раз внимательно рассмотрела ночнушку и покачала головой. — Бог мой, Вивиан, если ты выпустишь на сцену Селию в таком наряде, мы сорвем кассу. Мужчины выстроятся в очередь длиной в милю. Перейду-ка я уже сейчас на рис и воду, иначе на мою жалкую фигурку вообще никто не взглянет!





Глава одиннадцатая





Седьмого октября 1940 года мне исполнилось двадцать лет.

Свой первый день рождения в Нью-Йорке я отметила вполне предсказуемо: мы с девочками из театра пошли по барам, охмурили целую компанию плейбоев, выпили тонну коктейлей за чужие деньги, навеселились по самое не хочу и вполне предсказуемо приплелись домой на рассвете, еле-еле шевелясь, точно снулые рыбы в мутной воде.

Кажется, я поспала минут восемь, не больше, когда меня разбудило странное ощущение. В воздухе витало что-то непонятное. Разумеется, я была с похмелья — а то и до сих пор пьяна, — но чувства меня не обманули: что-то было не так. Я повернулась проверить, лежит ли рядом Селия, и увидела ее знакомые очертания. Значит, на этом фронте все в порядке.

Вот только я чувствовала запах дыма.

Табачного дыма.

Я села и тут же пожалела о своем решении. Рухнув обратно на подушку, я несколько раз глубоко вздохнула, извинилась перед своим несчастным организмом и попыталась снова сесть, теперь уже не так быстро и резко.

Взгляд постепенно сфокусировался в тусклом утреннем свете, и я увидела в кресле напротив фигуру человека. Мужчины. Он курил трубку и смотрел на нас.

Неужели Селия кого-то притащила с собой? Или это я притащила?

Меня накрыла паника. Мы с Селией придерживались свободных нравов, как ты, наверное, уже поняла, но из уважения к Пег (и страха перед Оливией) я никогда не позволяла себе приводить в «Лили» мужчин. Откуда же он взялся?

— Представь, как восхитительно  домой, — заговорил незнакомец, заново раскуривая трубку, — и обнаружить у себя в кровати двух девиц! Да еще каких! Все равно что залезть в холодильник за молоком и найти там завалявшуюся бутылку шампанского. Даже две бутылки, если уж быть точным.

Мозг все еще отказывался работать.

А потом до меня вдруг дошло.

— Дядя Билли? — спросила я.

— Ах, так ты моя племянница? — воскликнул мужчина и расхохотался. — Вот незадача. Это существенно ограничивает наши возможности. Как тебя зовут, лапочка?


— Вивиан Моррис.

— О-о-о, — уныло протянул он, — теперь все встало на свои места. Ты и правда моя племянница. Какое разочарование. Полагаю, семья не простит мне твоего растления. Я и сам себе не прощу — на старости лет я стал таким высоконравственным. Увы, увы. А вторая тоже моя племянница? Надеюсь, нет. Она совсем не похожа на чью-нибудь племянницу.

— Это Селия, — указала я в сторону прекрасного неподвижного тела. — Моя подруга.

— Судя по всему, очень близкая, — лукаво заметил дядя Билли, — хотя свечу я над вами не держал. Какая свобода нравов, Вивиан! Весьма современно. Целиком и полностью одобряю. Не волнуйся, я не скажу родителям. Еще, не дай бог, обвинят во всем меня. С них станется.

— Простите, что… — Я запнулась, не зная, как закончить предложение. Простите, что заняла вашу квартиру? Что сплю в вашей кровати? Что на вашей каминной полке сохнут наши мокрые чулки? Что мы заляпали оранжевыми румянами ваш белоснежный ковер?

— Не извиняйся, дитя мое. Я все равно здесь не живу. «Лили» — детище Пег, не мое. В Нью-Йорке я всегда останавливаюсь в теннисном клубе «Ракетка». Исправно плачу взносы, хотя, бог свидетель, дерут с меня втридорога. Зато там гораздо спокойнее и не надо отчитываться перед Оливией.

— Но это же ваша квартира.

— Разве что формально, благодаря доброте твоей тети Пег. Сегодня утром я всего лишь заскочил за пишущей машинкой, которой, к слову, не вижу на обычном месте.

— Я убрала ее в шкаф для белья. В коридоре.

— В шкаф, значит? Смотрю, ты тут обжилась, лапочка.

— Извините… — начала было я, но он снова меня прервал:

— Да шучу я, не волнуйся. Чувствуй себя как дома. Все равно я в Нью-Йорке редкий гость. Здешний климат мне вреден. Того и гляди ангину схлопочешь. К тому же в белых туфлях в этом городе ходить невозможно: пачкаются вмиг.

У меня в голове роился миллион вопросов, но вымоченные в джине мозги отказывались соображать, а во рту будто кошки ночевали. Как тут оказался дядя Билли? Что он делает в Нью-Йорке? Кто его впустил? Почему в такую рань он во фраке? Ой, а сама-то я в чем? Кажется, в одной ночнушке, и даже та не моя, а Селии… А в чем же тогда она сама?! И где мое платье?

— Что ж, спасибо, порадовали старика, — улыбнулся Билли. — Не каждый день поутру застаешь двух ангелов в собственной постели. Но теперь, раз уж ты моя родственница, оставлю тебя в покое и попытаюсь раздобыть кофе в этом богом забытом месте. Тебе, кстати, кофе тоже не помешает, лапочка. Если позволишь сказать, я от всей души надеюсь, что ты каждый вечер вот так напиваешься и заваливаешься в кровать с красивыми артистками. Продолжай в том же духе, дитя мое. Знай: дядя тобой гордится. Мы отлично поладим.

Уже у самой двери он спросил:

— А кстати, во сколько обычно встает Пег?

— Часов в семь, — ответила я.

— Превосходно. — Он взглянул на часы. — Жду не дождусь встречи с ней.

— Но как вы сюда попали? — спросила я, все еще очень туго соображая.

На самом деле я хотела узнать, как он попал в здание (дурацкий вопрос, ведь очевидно же, что тетя Пег дала мужу — или бывшему мужу, или кем он там ей приходится — запасной комплект ключей). Но Билли истолковал тему гораздо шире:

— Приехал на экспрессе «Твентис сенчури лимитед». Единственный комфортный способ добраться из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк. Мы сделали остановку в Чикаго — и видела бы ты, какие расфуфыренные великосветские цацы к нам подсели! Всю дорогу мы ехали в одном вагоне с Дорис Дэй, резались в картишки, пока тащились через Великие равнины. Знаешь, Дорис — отличная собеседница. Классная девчонка. У нее репутация святоши, но с ней ужасно весело. Я прибыл вчера вечером, сразу отправился в клуб, сделал маникюр и стрижку, повстречался с парочкой отщепенцев и неудачников из числа старых знакомых, а потом решил заглянуть сюда за машинкой и поздороваться с семьей. Так что надевай-ка халат, лапочка, и покажи мне, где раздобыть завтрак в этой дыре. Не советую пропускать реакцию местных на мой приезд. Поверь, ты не пожалеешь.





Когда мне наконец удалось вылезти из постели и принять вертикальное положение, я поплелась на кухню, где застала самую удивительную парочку на свете.

За одним концом стола сгорбился мистер Герберт в своем обычном состоянии: штаны и нижняя рубашка висят мешком, седые волосы взъерошены, безнадежный взгляд утонул в традиционной кружке кофе без кофеина. За противоположным концом сидел мой дядя Билли: высокий, стройный, в роскошном фраке, с золотистым калифорнийским загаром. И не просто сидел — он кайфовал, развалившись на стуле, прихлебывая виски из высокого стакана и оглядывая интерьер с исключительным удовольствием. Он чем-то смахивал на Эррола Флинна, которому надоело махать саблей.

Другими словами, если судить по внешнему виду, один из сидевших за столом готовился разгружать вагон с углем; другой собирался на свидание с Розалинд Расселл[24].

— Доброе утро, мистер Герберт, — привычно поздоровалась я.

— Не надо так шутить, — ответил он.

— Я не нашел нормального кофе, а эта растворимая бурда противна моему существу, — пояснил Билли, — поэтому пробавляюсь виски. На безрыбье и рак рыба. Не хочешь глотнуть, Вивиан? Сдается мне, сушняк тебя мучает не по-детски.

— Все будет тип-топ, когда выпью кофе, — пообещала я, хоть и сама сильно сомневалась в этом.

— Пег говорила, вы работаете над сценарием? — обратился Билли к мистеру Герберту. — Был бы счастлив взглянуть.

— Глядеть пока особо не на что. — Мистер Герберт печально воззрился на лежавший рядом блокнот.

— Вы позволите? — Билли потянулся за блокнотом.

— Мне бы не… Хотя ладно, что уж там. — Мистер Герберт привык сдаваться еще до начала битвы.

Билли медленно пролистал блокнот. Воцарилось томительное молчание. Мистер Герберт уставился в пол.

— Похоже, тут только набор шуток, — заметил Билли. — Даже не шуток, а их концовок. И куча рисунков птиц.

Мистер Герберт отрешенно пожал плечами: