Приходи вчера (сборник)

Дверь в комнату действительно постоянно распахивалась настежь, даже если подложить под нее много раз сложенную бумажку. Но это совершенно не нервировало ее. Всегда можно было купить симпатичный ограничитель для двери.
Только вечером, когда она уже приготовила себе уютное гнездышко и устроилась на разобранном диване, с лестничной клетки потянуло сигаретным дымом. Очевидно, кто-то из соседей решил не портить воздух у себя дома, предоставив наслаждаться табачной вонью другим квартирам. Что ж, этого хозяева не учли, когда высказывали свои пожелания.
Она нехотя выползла из-под пледа и, шурша по паркету шерстяными носками, решительно закрыла дверь в комнату. Щелкнула замком и проверила, дернув за ручку. Дверь не шелохнулась.
И тут прямо за ее спиной, у левого уха — она даже почувствовала дуновение воздуха на своей щеке — раздался сухой смешок, и, холодея, она услышала вкрадчивый голос.
— Наконец-то! Вдвоем ведь нам гораздо лучше…
 
Считалось, что родственник, умирая, остается частью семьи и продолжает участвовать в ее жизни. Он может с того света помогать благополучию живых, но нужно неукоснительно соблюдать правила, чтобы покойник не вредил и, главное, не возвращался. 
  
БЕЛЕНЬКИЙ ВОЛЧОК
 
За покрытым инеем окном старого деревенского дома сумрачно, и только заснеженное поле, пустынное, неприютное, перерезанное на горизонте черной полосой леса, синеет под ледяной полной луной. Снега навалило почти по самые окна, кусты вообще ничем не отличаются от сугробов.
В маленькой комнате с низким потолком тускло горит настольная лампа. Вся мебель старая, громоздкая, темная, но от этой тесноты создается ощущение надежности. Как в детстве: окружил себя со всех сторон игрушками и диванными подушками, и можно спокойно, без страха дожидаться, когда вернутся из гостей родители, возбужденные, веселые, будут в прихожей ронять вещи и громко шикать друг на друга: «Не разбуди ребенка!»
Подоконник ледяной, хотя в комнате очень тепло, даже душно. Елена отдергивает руку и по инерции дует на пальцы. Ожог холодом — смешно остужать его. И озноб, словно за шиворот сыпанули пригоршню ледышек. Пришлось даже плотнее в шаль закутаться. В доме душно, а ей зябко. Неужели заболевает? Совсем некстати.
Из старого радиоприемника слышится приглушенно на фоне радиопомех песня, искаженная, как на зажеванной пленке. Может, и не песня, а просто причитания, плач. Неприятно царапающее ощущение, когда в груди свербит и сам не понимаешь почему. Лучше вообще выключить.
Детская кроватка втиснута между диваном и комодом. Так всегда можно прямо с дивана дотянуться, а комод вообще раньше использовался как пеленальный столик, надежный, верный, помнящий всех младенцев их семьи. У комода на боку, ближе к левой передней ножке, процарапана завитушка, похожая на усик мышиного горошка. Случайно она там появилась или намеренно — теперь уже не узнать. Эта завитушка — как приветственный знак для начинающего ползать малыша, с высоты взрослого человека ее ни за что не увидишь.
На кроватке — груда одеял и еще плед. Елена сама его в детстве обожала, плела косички из бахромы по краям. И ее малышка точно так же любит. В доме душно, Елена точно знает.
Но им вдвоем почему-то совсем не жарко. Вот, даже плед пришлось достать. Наверное, виновата эта проклятая метель за окном.
Елена садится на край кроватки, похлопывает успокаивающе и тихо-тихо напевает:
 
 
 
Придет беленький волчок,
 
Схватит Тоню за бочок…
 
 
Из-под вороха одеял немедленно раздается детский голосок:
— Мам, серенький волчок!
Будто и не спала совсем, голос ясный, чистый. Все подмечает, все замечает. Славная, любимая девочка.
— Да, Тонечка, ну конечно, серенький…
 
 
Стащит Тоню во лесок,
 
Закопает во песок.
 
 
 
Станут Тонечку искать
 
По болотам, по мохам,
 
По ракитовым кустам.
 
 
 
Пирогов напечем,
 
Поминать пойдем,
 
К тебе, дитятко, зайдем.
 
 
Надо бы прибраться.
Настольная лампа светит приглушенно, уютно, но Елена-то знает, что и на комоде с завитушкой, и на подоконнике, и на столе, и даже на полке в шкафу — чашки с недопитым чаем. Каждый раз нальет себе, отопьет, отвлечется, поставит куда придется, а потом новый чай заваривает. Очень рассеянная стала. Надо бы порядок навести, собрать наконец их все и перемыть. Нет. Потом… Пока не закончатся все чистые чашки в буфете, даже не стоит и начинать уборку.
И одежда разбросана где попало. Скомканная, впопыхах наваленная, лишь бы не на пол. Ну и ладно.
Из-под вороха одеял, из-под пледа снова голосок, будто и не засыпала вовсе, ясный, родной. А вот вопросы задает тревожные:
— Мам, а белая собачка не придет?
Елена отворачивается, непроизвольно смотрит в окно. Не надо малышке видеть, как мама меняется в лице. Когда-то Тоня пальчиками стала разглаживать ей лицо, сказала, что мамочка красивая, нельзя красоту комкать.
Пусть не видит, не расстраивается. И хотя Елена очень старается, голос звучит предательски глухо, не так ласково, как хотелось:
— Не придет, если будешь спать.
Получается даже грубо, назидательно.
— Тогда папа придет?
Елена вздрагивает, как от удара. Надо держать себя в руках, в конце концов.
— Папа… Не придет. Спи!
— Хорошо! — Счастливый вздох из-под одеял.
Малышка верит, надо бы и самой себе поверить…
Елена тихонько поднимается, подходит к окну. Вглядывается во тьму, ежась, обхватив себя руками, не замечая, что снова тревожно хмурится, комкает лицо.
Свет из комнаты не ложится на сугробы под окном. Настольная лампа светит еле-еле. Наверное, если смотреть издалека, можно подумать, что в доме никого нет или уже все спят. И уж точно никого не ждут.
Вдруг с той стороны в окно бросается что-то белое, неприятно шкрябает по стеклу. Это всего лишь метель, горсть снега. Так бывает. С поля всегда задувает ветер. Но Елена испуганно отшатывается, хватается за сердце, которое колотится сильно-сильно, почти у горла. Тихо говорит:
— Не приходи!
А что толку?.. Лучше бы молчала. Лучше бы не вспоминала.
Стук в дверь сначала кажется тоже воспоминанием, эхом мыслей. Но даже на это эхо Елена резко оборачивается, а потом бросается проверить дочь. Та спит. Ворох одеял неподвижен. Наконец-то спит.
За одной из чашек с давно остывшим недопитым чаем спрятано свидетельство о разводе. Может быть, на нем остался неряшливый круглый след — это Елена случайно поставила грязную чашку прямо на документ, когда он еще лежал на столе вместе с другими бумагами. Ничего, это не то, что стоит беречь. И отношения эти не стоило беречь так долго. Оборвать сразу, как только он начал распускать руки.
Сначала была пощечина «за дело». Тогда она провинилась, совершила ошибку, потому и оправдала его. Как говорится, мысленно сама себя пнула. А он не мысленно… Потом поводы стали ничтожными, а побои — несоизмеримо жестокими. Почему она все еще считает, что побои могут быть соизмеримыми? Почему они вообще появились в их жизни?
Елена медлит, делает пару вдохов и сама поражается, насколько они громкие. Пугающе громкие. Кажется, их слышно даже за стенами дома. А стены толстые, бревенчатые. Хотя дом старый, видавший не одно поколение ее семьи, ему еще стоять и стоять. Он и Елену переживет.