Перекресток одиночества 4 (СИ)
— М-да… что-то все равно постичь не могу. Ну да ладно. Позже помозгую над словами твоими кучерявыми. А пока вот тебе сегодняшняя мудрость от Веры Юрьевны, в прошлом матери многодетной. Сегодня вот с утра столкнулся с ней на завтраке, а она мне и говорит — Тоныч, знаешь, в чем разница между нами и мертвецами? А я ей — и в чем же? А в том, отвечает она мне, что в отличие от покойников мы знаем, что про нас там плохо говорят и оттого мучаемся.
Я молча развел руками. А что тут сказать? Зато мне вдруг полегчало. Ушла бессмысленная и в чем-то зряшная злость. Я снова мог мыслить рационально и был готов вернуться к обсуждению экспедиции. Но, как оказалось, на текущий момент готов был только я один — собеседник неспешно перебирал листы в принесенной с собой старой кожаной папке на молнии, в пальцах другой руки крутя старомодную чернильную ручку с золотым колпачком. Поймав мой взгляд, Тон Тоныч пояснил:
— Настоящая вещь! Ручка Олимпиада 80. Нравится?
— Я больше думал над тем, откуда вы берете чернила.
— Пусть кустарно, но изготовляем свои. И с каждым годом совершенствуем процесс — гордо ответил старик — А ты, я вижу, наконец подстроился под наши беседы и совсем несовременный темп?
— Подстроился — согласился я — Вернее научился подстраиваться на ходу. Сначала было крайне непривычно добираться до главной темы так долго… но потом я понял, что в Бункере спешить некуда.
— Именно. Нет тут срочных дел. Распорядок железный, постоянный, медленный. Опять же за разговорами время незаметней летит. Почесал языком всласть, другого послушал и глядь — а уже ужин… Там то у вас поди все иначе теперь.
Я неопределенно пожал плечами:
— Где как. Некоторые ведут дела по старому неспешному стилю, другие стараются уложиться в тридцатисекундную подачу самой сути…
— О как… Тараторят поди, как оглашенные.
— Возможно… — усмехнулся я — А ведь при этом еще и улыбаться надо и стараться не прикусить язык. Я выступаю за нечто среднее между жеванием соплей и стремительной болтовней.
— Мир изменился — подытожил Тон Тоныч — Ну так вон сколько лет пролетело. А у нас все по-прежнему.
— Да нет — не согласился я — У вас все даже не по-прежнему, а прямо вот по-старому…
— Опять критикуешь?
— Нет. Скорее констатирую факт. Сегодня утром меня осенило.
— Еще раз? Частенько же тебе светлые мысли в голову приходят, Охотник.
— К сожалению не так часто, как хотелось бы — рассмеялся я.
— И в чем же осенило?
— Это скорее догадка — поправился я.
— Так расскажи. И не торопись — мы все одно Михаила ждем Даниловича, а он задержится еще чуток.
— Серьезное что-то?
— Похороны — кратко пояснил Тон Тоныч — Елену Никитичну проводили в последний путь спозаранку. Сто шесть годков прожила. Так вот и поверишь в мистику — она еще неделю назад мне за ужином сказала, что пора мол ей уж в дорогу дальнюю собираться. Я ей в шутку — неужто позвал кто? А она — привиделась мол мне дочка младшая. Померла она в восемьдесят один год и страшно ей там в темноте одной на тропке узкой. Вот и зовет маму. Надо идти и помогать. Вести за собой к свету небесному. Но сначала попрощаюсь со всеми неспешно, чайку напоследок попью сладкого, да завещание составлю. На все про все мол как раз неделя и уйдет. М-да… и ведь на самом деле померла Еленушка. Ушла…
— М-да — крякнул я — Мистика как есть…
— А ты веришь во все это? Потустороннее?
— Не особо — улыбнулся я.
— Молод, потому что еще — припечатал старик и напомнил — Так что там про догадку твою?
— Не было ли в истории Бункера, причем где-то ближе к временам его основания так сказать, кого-то из пенитенциарной службы?
— Откуда-откуда?
— Тюремщик — пояснил я — Кто-то связанный напрямую с содержанием заключенных. И речь не о рядовом сидельце, отмотавшем свой срок. Речь о ком-то кто сыграл большую роль в становлении Бункера.
Тон Тоныч удивленно откинулся на спинку стула:
— Ого…
— Я угадал?
— Прямо в точку ты угодил — кивнул собеседник — Причем ударил в самую сомнительную и при этом важную для нашей истории персону. Считай прямо по лбу покойного Максима Сергеевича щелкнул звонко.
— А он как раз из…
— Потомственный тюремщик — усмехнулся Тон Тоныч и задумчиво повел головой — Бушуев Максим Сергеевич. Фигура! Но сомнительная…
— Я уже слышал про одну сомнительную важную фигуру из прошлого Бункера.
— Сергей Панкратов?
— Да.
— Неугомонный экспансионист, исследователь, бунтарь и просто рисковый человек — кивнул старик — Уважаю его безмерно. Своей неугомонностью Сергей Панкратов подарил всем жителям Бункера годы и годы дополнительной жизни. Он погиб ради нас всех. Смешно, но то же самое я могу сказать и про Бушуева Максима, хотя многие из знающих о том периоде относятся к нему крайне неоднозначно. А с чего ты решил, что в правлении Бункера был такой человек?
— Взглянул на структуру Бункера сверху как на схему — пояснил я — Вспомнил тех крепких стариков в черных телогрейках у входа в Замок. Разносящих баланду безобидных здешних молодых. Про всегда закрытые двери и четкую иерархию. И как-то во всем этом я разглядел контуры тюремных бараков. Хотя территория Холла больше похожа на поселение для изработанных вольноотпущенных.
— Все верно — вздохнул Тон Тоныч — Это все заслуга Бушуева Максима Сергеевича.
— Можно подробней? Раз уж ждем Михаил Даниловича…
— Да почему бы и нет. Тут секретов никаких. То, что про него и вообще про многих холловцы и центровые ничего не знают только их вина и ничья больше. Им не особо интересно. Понимаешь?
— Еще как — кивнул я, усаживаясь поудобней.
— Сигаретку?
— Не — отказался я — Лучше чаю погорячее.
Тон Тоныч жестом отдал распоряжение, неспешно добыл сигарету из портсигара, подкурил и наконец заговорил:
— Тут все верно подметил, Охотник. Не все, но очень многое в нашем Бункере определила власть Бушуева. А он мир видел очень по-своему. Хотя тебе этого точно не понять.
— Это почему?
— А потому что молод ты. И потому что при тебе попросту не было тех организаций, что в свое время леденили душу каждого. Лично я с детства наслышан был — нашу семью напрямую зацепило. Пятеро угодили в лагеря и лишь двое вернулись живыми в пятьдесят третьем. От них и наслушался всякого. А Бушуев тоже оттуда свои корни ведет — только его семья с другой стороны колючей проволоки всегда была.
— Охранники?
— Вся семья Бушуева напрямую была связана с УСВИТЛ. Слышал о таком?
— Нет.
— Севвостлаг.
— Тоже нет. Но это явно какой-то северный тюремный лагерь. Тридцатые годы двадцатого века?
— Они самые. Темные тридцатые. Меня тогда еще не было, а вот родители мои хлебнули горя. Семья у Бушуевых была большая. И каждому нашлась работа. Кто охранником, кто бухгалтером или в администрации лагерной, а кто и получше карьеру сделал. Когда лагерь закрыли Бушуевы без работы не остались — их просто перевели в УИТК, где они продолжили работать. Спросишь откуда я это знаю?
— Как раз собирался.
— А Бушуев оставил после себя обширные дневники. Писал мелко, четко, почти без ошибок. Там все. Начиная с истории его семьи, потом как он угодил в тюремный крест… та еще историйка…
— И как он сюда попал?
— По дикому можно сказать. Руководил конвойной командой одним зимним вечером шестьдесят четвертого. Принимали два вагона с заключенными. Овчарки хрипят и рвутся с поводков, вьюжно, морозно… Он отошел к штабелю бревен, только достал фляжку и хлебнул самогона, как его толкнул в спину его же подчиненный по фамилии Матросов. И он оказался здесь. Учитывая, что поездная платформа находилась на территории колонии, можно сказать, что он угодил из тюрьмы в тюрьму, по пути резко сменив роли. Но при этом угодил он козырно — сам понимаешь.
Я не сразу догадался. Понадобилось секунд десять, чтобы осознать:
— Полная зимняя форма. Фляга. Может даже оружие…
— Планшет с документами. Кожаный такой офицерский. И да — табельное оружие с двумя магазинами. Сверток с задубелыми бутербродами в боковом кармане. Пачка махорки, зажигалка. Да там в его дневниках полный и достаточно длинный перечень — он мужик был педантичный и скучноватый.