Драконов не кормить (СИ)
Быть может, как-то иначе вели себя люди в других землях материка Маллон-Аррай, в землях, далёких от мест, окружающих Эльфиладон, – но об этом золотому дракону ничего известно не было.
Что может заставить эльфов отвезти золотого дракона в юго-восточные людские земли?
Что может заставить эльфов вывезти его туда не в обычной драконоустойчивой клетке под пологом?
Как, спрашивается, он должен бежать из Донкернаса и выжить, если ему не дают узнать мир, в который он собирается бежать? Как, спрашивается, он поймёт, куда именно хочет бежать и что там делать, если за два года даже толком не видел, как живут в других местах?
У Илидора нет ответов, только неуёмное любопытство, от которого подрагивают крылья плаща, да ещё готовность думать, ждать и пытаться столько, сколько будет нужно.
У него впереди сотни лет, если потребуется…
Но Илидор не проживёт в Донкернасе сотен лет, он просто лопнет!
Погрузившись в свои мысли, Илидор не сразу понимает, что ядовитые драконы умолкли, а через миг слышит бесцветный голос, от которого стягивает кожу на затылке:
– …в дорогу. Воды не хватит. На всех.
– Но слышащие воду… – начинает Вронаан.
Теландон, верховный маг донкернасского домена, перебивает тем же ровным тихим голосом:
– С водой. Очевидно. Проблемы. Вронаан.
Солнечный звонкий день как будто меркнет и становится тише от тусклого голоса Теландона. Илидор сползает по валуну, едва не распластываясь на земле, хотя понимает, что это глупо: Теландон его увидит, если пойдёт к замку. Но Теландон беззвучно пропадает где-то в другой стороне, это вскоре становится понятно по тому, что ядовитые драконы начинают тихо и встревоженно переговариваться.
Поняв, что упустил нечто важное, и не желая себя обнаруживать теперь, Илидор покидает своё убежище за валуном и тихо растворяется в высоких зарослях камассии и дербенника. Они основательно пожухли за последний месяц.
Нужно найти кого-нибудь, кто объяснит, что тут происходит, думает Илидор. Кого-нибудь знающего и не очень противного.
Возможно, некто могущественный и обладающий скверным чувством юмора подслушал мысли Илидора и решил всё сделать наоборот, потому что за поворотом тропы золотой дракон едва не налетел на Куа.
* * *
У человеческого обличья Куа была нервная злая челюсть, глубоко сидящие беспокойные глаза и голос, подобный придушенному горному обвалу.
Сейчас трудно поверить, но когда-то они с Илидором были почти приятелями: два драконыша из одной кладки, которые досадовали на дурацкие верёвки, связывающие их крылья, желали больше никогда не оказаться в машинной и думали, что впереди их ждут какие-нибудь удивительные открытия и события.
А разве можно ждать от жизни чего-то иного, если ты – дракон?
Каждый день они думали, что вот сегодня с них точно снимут наконец верёвки, ведь всякому ясно, что драконы должны летать, и если кто-то этому мешает, то не иначе чем по недоразумению. Еще Илидор и Куа были уверены, что в машинные попадают только Плохие Драконы, а ведь всякому ясно, что эти двое – Хорошие.
Дело в том, что драконы, первые и любимые дети Такарона, вылупляются из яиц совершенно не с тем взглядом на мир, который подходит для жизни в Донкернасе.
Илидор понемногу убедился, что его ожидания никак не согласуются с действительностью, и для него это означало, что ожидания нужно менять.
Куа тоже понял, что ожидания не согласуются с реальностью, и для него это значило, что нужно подождать, пока реальность придёт в себя.
Это стало первым неразрешимым противоречием между драконышами, и оно ужасно мешало им преодолевать трудности, стоя крылом к крылу, – нельзя оставаться рядом, идя разными дорогами. Куа по-прежнему топал напрямик, Илидор искал обходные пути, прыгал по кочкам, делал подкопы, то и дело спотыкался, промахивался, оказывался под завалами. Постепенно одна маленькая непонимательная трещина выросла до провала глубиной в бесконечность, и два драконыша на разных его сторонах смотрели друг на друга всё с большим непониманием, а потом и с неприязнью, с какой любое существо смотрит на нечто такое, что ему чуждо.
Куа действовал и мыслил ровно так же, как любой другой эфирный дракон, потому через какое-то время Илидор обнаружил, что на одном краю бесконечного провала он стоит один, а с другого края на него неодобрительно глядит всё семейство.
Не то чтобы Илидора это остановило, разумеется. Но расстроило.
Вид у Куа был паршивый: лиловые круги под глазами, искусанные губы, короткие тёмные волосы взъерошены. Он шёл, припадая на одну ногу, а увидев Илидора, остановился и впился в него таким яростным взглядом, словно это он провёл из-за Илидора ночь в машинной, а не наоборот.
Куа был в человеческой ипостаси – значит, золотой дракон не мог оторвать ему хвост, потому Илидор воспользовался случаем, чтобы узнать:
– Какая муха тебя вчера укусила, придурок?
Куа некоторое время злобно смотрел на Илидора, с присвистом дыша через оскаленные зубы, а потом процедил:
– У тебя ничего не выйдет, ясно?
Колени Илидора ослабли, в ушах зашумело. Откуда Куа узнал, что он собирается сбежать? Как? Илидор никому не мог проговориться, он был в этом совершенно уверен – ну а как иначе, если он почти ни с кем и не разговаривает? Но догадаться этот чурбан не мог бы никогда, он слишком эфирный дракон для того, чтобы ему в голову вообще пришла мысль о побеге, и…
– Нарочно ходишь человеком, да! – продолжал Куа, и поводил влево-вправо лобастой головой. – Положил свой змеежопый глаз на Даарнейрию!
– Чего? – обалдел Илидор.
– Показываешь ей, что готов! – не слушая его, цедил Куа. – Только и ходишь всюду на двух лапах, мозолишь ей глаза, чтобы она увидела, какой ты весь из себя, чтобы пожелала тебя!
Илидор недоумённо моргнул раз, другой, а потом расхохотался. О небо, надо же было так перепугаться! Нет бы сразу сообразить: у тупых драконов вроде Куа не рождаются сложные мысли, как, к примеру, снящий ужас дракон не может вылупиться из яйца, снесённого ледяной драконицей!
Конечно, и яйцо в чужую кладку, и мысль в чужую голову может положить кто-то другой.
Но если что-то и тревожит подобную лобастую башку всерьёз, то это наверняка какая-нибудь очень простая мысль: о еде, о безопасности или о драконице.
Куа, такой впечатляющий и роскошный в форме дракона, в человеческом обличье походил на страдающий бессонницей коренастый гриб. Неудивительно, что он не прельщал Даарнейрию, только непонятно, с чего Куа решил, будто её прельстит Илидор, или что Илидор вообще думал про Даарнейрию.
Не думал. Пока Куа не открыл свою пасть.
А теперь вдруг осознал: ведь Даарнейриа чудо как хороша, и драконицей, и женщиной – и от этого осознания Илидор тут же смутился, как будто Куа мог подсмотреть его мысли, но мысли всё равно неслись дальше сами по себе, наплевав на какие-то там смущения.
У снящих ужас драконов тела тонкие, змеиные, покрытые мелкой-мелкой чешуёй, тонкой, цветастой и блестящей. Защиты и маскировки от неё никакой, зато ни одной другой породе драконов не снилась такая лёгкость. Передних лап у снящих ужас нет, крылья растут не из спины, а из плеч, и верхняя их часть заканчивается тремя когтями. Головы треугольные, ящериные, обманчивую массивность им придают хрящевые короны и воротники. Когда снящий ужас дракон двигается – кажется, будто на земле или в небе танцует огромная лента, расшитая бисером.
Даарнейриа-драконица – лента кроваво-красная, гибкая и воздушная, она не летает, а парит в воздухе, почти не взмахивая крыльями, и кажется, вот-вот спикирует тебе на голову. Она пугает, да, но и завораживает.
Даарнейриа-женщина сохраняет хищную красоту: тонкое, словно текучее тело, пухлые губы, порывистые движения, заразительный смех, тёмно-розовый ободок радужки, который в сочетании со светлыми ресницами выглядит хищно и, опять же, завораживающе.
В голове Илидора начал складываться отличный план, включающий Даарнейрию и удобную развилку на третьем ярусе его любимого дерева бубинга, но план не успел оформиться – разбился о кулачище Куа.