Война Жреца. Том II (СИ)
В какой-то момент работа над фолиантом стала колом. Конкретно я застопорился на главе по электродинамике — сначала я решил записать максимум теории, а только потом перейти к разделу, в котором будут описываться механизмы и применение этих знаний на практике — я просто не мог вспомнить нужные формулы и что из чего следует.
— Проклятье!
Я ударил кулаком по фолианту, чуть не расплескав содержимое рядом стоящей чернильницы. Сначала мы думали, что я набросаю черновики, потом запишу чистовик, а Лу перенесет мои труды в книгу, но работы было столько, что частенько приходилось писать сразу набело, минуя лишний этап с чистовым переписыванием материала.
Этой своей вспышкой гнева я сильно напугал богиню. Время было уже позднее, и Лу задремала в кресле — сейчас была моя очередь разбираться с черновиками и она просто ждала своей очереди.
— Что такое?!
Глаза богини вспыхнули фиолетовым, но быстро разобравшись в ситуации, богиня моментально успокоилась.
— Я не помню! Я не помню-ю-ю! Лу! У меня вместо знаний сейчас каша в голове! И я не могу разобраться, что было на самом деле, а что я уже выдумал прямо сейчас!
Я тяжело уронил голову на ладони и потер лицо, разгоняя кровь. С этим надо было что-то делать. И самое паршивое было в том, что я знал, что именно. Вот только как уговорить на это Лу, я не знал.
Еще когда я штудировал фолиант по магии Крови и разума, мне на глаза попалось любопытное заклинание. Скорее любопытная техника. Использовали ее для допроса преступников или чтобы выведать какие-то важные тайны. Это было чем-то похоже на то, что я делал и так, когда расслаивал душу и копался в воспоминаниях, с одним отличием: допрашиваемый оставался в сознании. В книге говорилось, что таким образом можно было даже передавать информацию, но древние чаще всего извлекали с помощью этой техники нужные воспоминания. Причем извлекали с фотографической точностью.
— Лу, если такое дело…
— Я уже чувствую, что ты затеял что-то неладное, — перебила богиня, внимательно всматриваясь в мое уставшее лицо.
— Я кое-что вычитал в фолианте…
— По магии разума?
— Да.
— И что именно?
— Мне кажется, мы сможем извлечь мои воспоминания о науке и технике. Реальные воспоминания, как оно происходило на самом деле. Лекции, записи. Ведь нам нужен лишь обрывок любой страницы или доски на лекции, ведь так?
Я умоляюще посмотрел на богиню, она — внимательно на меня.
— Я против.
— Знаешь, мне тоже это не очень нравится, — кисло ответил я, — но если я ошибусь…
— Значит, ты просто ошибешься, — пожала плечами Лу. — Ты сам говорил, что этот фолиант тянет на дело всей жизни. Да и Соф не ставил четких временных рамок. Спокойно работай, тем более, времени у тебя будет более чем достаточно.
С этим было спорить сложно. Пусть после того, как Фор и вырвал из меня связь с Палом, я частично поседел, но чувствовал я себя все еще достаточно молодым и свежим.
Электродинамику пришлось отложить в сторону. Вместо этого я принялся делать концепт-чертежи различных устройств. Начиная от простейших механизмов и заканчивая такими вещами, как турбины, концептуальные описание двигателей и вычислительной техники. Тут вообще работы было непочатый край, потому что упоминания были достойны любые мелочи — от канцелярской скрепки и застежки-молнии и до планки Пикатинни для огнестрельного оружия.
Кстати, об оружии. Я никогда не был фанатом вооружений и уж точно на глаз вряд ли отличу орудия по калибру, но и тут человечество моей реальности напридумывало столько, что хватит на целую книгу.
Чем больше я работал над этой частью, собирая многочисленные черновики, на которых я описывал винтовки, пистолеты, револьверы — исключительно концептуально, потому что даже не до конца понимал, как работают газоотводные системы — тем тревожнее мне становилось. Ведь рано или поздно я дойду до венца оружейного дела моего мира. До ядерного оружия, которое, как я справедливо считал, вообще не должно было существовать. Слишком мощное, слишком опасное. Это был интересный выворот моего мировоззрения, потому что еще в бытность свою студентом я с пеной у рта отстаивал право человечества на строительство атомных электростанций, справедливо считая их одним из самых надежных и безопасных источников энергии. Если все условия строительства были соблюдены, само собой.
Каждый вечер я извлекал из собственной памяти какое-нибудь устройство и методично расписывал его свойства, размеры и характеристики на листах черновика. Если вспоминал конструкционные и прочие особенности — делал соответствующие приписки. Я не знал, как будет развиваться мир Таллерии в будущем. Может, жители этого мира вообще никогда не вырвутся из глухого средневековья, которое здесь было представлено целой смесью различных исторических периодов, а может, они пойдут по пути паровой тяги. Или может на Таллерии просто нет достаточных залежей угля и нефти для того, чтобы в этом мире произошла промышленная революция. Или маги будущего изобретут собственную метафизику, которая будет нарушать все законы той самой физики, которую я старательно описывал в теоретической части книги Софа. Все это скрывалось от меня под пологом тайны, и не было ни единой возможности предугадать или предвидеть ход дальнейших событий. Но договор с богами был прост и банален: я собираю в кучу все, что знаю, и заношу это в книгу, королева основывает Академию Наук, где часть того, что я сейчас записываю, будет изучаться — актуальная часть — а род де Гранжей будет все это дело финансировать.
О последнем я тревожился меньше всего. На землях Орвиста уже встали несколько механических кузен, строился еще пяток, так что граф вплотную занялся обработкой потока металла, который поставлял ему дядя. Там же граф де Гранж вскорости развернет и производство стремительно набирающей популярность бумаги, мы с Санией еще достали из стола проект массовых и дешевых зеркал. Сейчас у нас было под рукой достаточно магов, чтобы проводить эксперименты.
Внутреннее напряжение с каждой неделей росло. Казалось, я впал в маниакальную фазу. Чем больше я делал за день, тем больше мне требовалось сделать на следующий день, или я потом долго не мог заснуть. Даже божественная сила Лу перестала успокаивать так, как это было со мной раньше: теперь одной «волны» хватало минут на пять, после чего меня опять начинало поколачивать.
Но в этом были и свои плюсы. Например, глядя на меня, подтянулся с делами и Кай Фотен. Не знаю, была ли это ревность к барону Тинту, бывшему сподвижнику и, по сути, спасителю государства, или же для себя Кай решил выполнить свою часть сделки, но все чаще и чаще король принимал участие в государственных делах, появлялся на тренировочной площадке или просто совершал конные или пешие прогулки.
Волю своей жены он не оспаривал, хотя я отчетливо видел и чувствовал, что за закрытыми дверями Сания во всем советуется с мужем. Это проскакивало и в ее речах, она часто оговаривалась «мы решили» или «мы считаем», подразумевая не шизу, как у Николая Второго, когда он говорил о себе в третьем лице, а именно мнение свое и Кая Фотена как совокупный результат монаршей воли.
Влияние монарха на жену было неизбежно, но я бдительно следил за тем, чтобы Кай не начал манипулировать Санией. Все же, опыта придворных интриг, пусть и не слишком высокого уровня, у него было поболей, чем у гордой южанки. Того же я потребовал от четы де Шонц-Вилен, которая проводила с монархами времени больше, чем любые другие люди в государстве.
— Предлагаешь шпионить за королем? — переспросила Вила, когда я поделился своими опасениями с ней и ее мужем.
— Отнюдь. Просто хочу, чтобы он не влезал в дела престола слишком глубоко. Иначе наступит раскол и двоевластие. Любое решение, которое принимают Фотены, пусть и коллективное, должно исходить от Сании. Кай больше не может раздавать приказы лично — только пересказывать волю супруги или действовать от ее имени с ее же публичного позволения, — ответил я.
Де Шонц-Виленам это не очень понравилось, но возразить тут было нечего. Истерия вокруг героической королевы схлынула, и начался так называемый период «контрреволюции», о котором предупреждал еще команданте Че, как о неизбежном процессе, который всегда следует за «революцией». Восхождение Сании на престол можно было назвать как раз такой локальной революцией, так что спустя примерно полгода маятник событий и настроений качнулся и сейчас многие решения королевы рассматривались аристократией и купцами с особой дотошностью. И именно в этот непростой момент я решил протолкнуть новый закон «О земле».