Избранное (СИ)

– Совсем немного, – усмехнулась девушка. – Но не требуется большой сноровки, чтобы оттолкнуть осадную лестницу или сбросить вниз камень. – Она помолчала. – Нам повезло тогда, Филипп успел вовремя…
…Снова эти воспоминания не вовремя! Хотя когда им теперь настанет время? Это прежде можно было мечтать скрыться в каком-нибудь полузаброшенном замке, в обители из тех, что еще не отдались полностью вере в единого и непогрешимого, которые не выдали бы беглую принцессу… Да, укрыться там и год за годом перебирать в памяти крупицы воспоминаний. Вот только воспоминания эти от слишком частых прикосновений тускнеют точно так же, как тускнеет и истирается от касаний пальцев драгоценный металл в пальцах сквалыги. И уже не скажешь наверняка, настоящее это воспоминание или твоя фантазия, навеянная тишиной, скукой и одиночеством!
Это все Генри, усмехнулась Мария-Антония. Это он невольно наталкивает ее на мысли о прошлом. Что же поделать, если он так походит на людей из отряда Филиппа, от юнцов до убеленных сединами ветеранов? Филипп не любил придворных хлыщей, в его порубежной крепости не бывало пышных приемов и празднеств, жили просто и строго, бедно даже: деньги предпочитали тратить на укрепление замка, на припасы и обучение воинов, нежели на пустые увеселения. Ее это вполне устраивало: дома было все то же, слегка лишь замаскированное блеском драгоценностей – положение обязывало…
– Вот и все, – сказал вдруг Генри. Перехватил ее недоуменный взгляд и пояснил: – Гроза прошла.
И впрямь, тяжелые тучи, недовольно погромыхивая, уходили на запад, в воздухе остро и свежо пахло мокрой травой, еще чем-то, чем всегда пахнет после грозы, а в отмытом от жаркой пыли темно-синем небе раскинулась огромная радуга – Мария-Антония никогда не видела таких ослепительно-ярких небесных мостов, как называли их кое-где.
– Ого, – произнес Монтроз и тронул ее за плечо, показывая вверх.
Она подняла голову и распахнула глаза в полном изумлении: ей доводилось видеть двойные и даже тройные радуги, но такого переплетения Мария-Антония даже представить не могла. Далеко-далеко в глубь прерии уходила будто бы бесконечная анфилада залов, обозначенных гигантскими радугами от края до края равнины, а выше их, в рассеивающихся облачных замках, трепетали и менялись местами радуги поменьше, не такие яркие, почти прозрачные…
– Изумительно… – прошептала девушка.
– Ага, – неопределенно ответил Генри и почему-то нахмурился. – Не к добру это.
– Что же дурного в радугах? – удивилась Мария-Антония. – Правда, такое странное явление…
– Да оно тут обычное, – отмахнулся Монтроз. – Такие «коридоры» я всякую весну вижу, но именно что весну, а уже почти лето. Правда, и грозе такой сейчас идти не полагалось, а прошла же… Может, и обойдется.
– А что, такие радуги предвещают что-то скверное? – спросила она.
– Да не то чтобы… – ответил мужчина, почесав в затылке. – Просто, понимаешь, это же Территории. Тут странного много, но всякой странности свое место и время, а когда она в неположенный срок появляется или не там, где должна, волей-неволей задумаешься, к чему бы это!
– И к чему же, по твоему мнению? – Принцесса намерена была узнать как можно больше.
– А пес его знает, – пожал плечами Генри. – Весна в этом году ранняя была, лето тоже вот уже, считай, наступило… Может, так и должно быть. Доберемся до моих, спрошу, они лучше знают. А теперь поехали-ка, пока прохладно! До вечера еще сколько наверстаем!
И в самом деле, после грозы прерия преобразилась, будто отмытая дочиста, воздух сделался прозрачным, и каждая травинка в каплях дождя видна была, словно под сильнейшим зрительным стеклом. Взялись откуда-то бабочки, которых Мария-Антония здесь еще не видела, над самой травой скользили неизвестные птицы, небольшие, острокрылые, – охотились, должно быть, на насекомую мелочь. От запахов кружилась голова (или не от запахов, а от содержимого фляжки Генри, хотя много ли она выпила?), чистый ветер овевал лицо, а ехать нужно было по коридору из радуг… Они держались очень долго, не как обычные, и, оборачиваясь, Мария-Антония еще могла какое-то время видеть их позади. Но и они постепенно таяли одна за одной, и к сумеркам ни одной не осталось. Взошла зато луна, молочно-серебристая на этот раз, тоже словно бы умытая, и все ее призрачные сестры сегодня не баловали разноцветьем, сияли сдержанной белизной, а звезды не сверкали остро и безжалостно, смотрели сверху вниз мягко и будто бы устало…
 
– Очень здорово, – сказал Генри поутру, осматривая место стоянки. – Ну просто-таки замечательно. Скажи, Тони, ты готова каждое утро прорубаться на свободу? Я тебе и топорик дам, замечательный такой топорик… родственнички прибили бы, узнай, как я его использую, он боевой вообще-то, но куда деваться?!
– Вот это да… – только и сказала девушка, разглядывая изрядную груду щепок, оставшихся от верных ее стражей, черных шипастых побегов.
– Нет, ты не думай, я не против утренней разминки, – заверил Генри, пробуя лезвие топорика ногтем. – Только эти ветки твердые, как камень, все лезвие иззубрил! Или это они после дождя так в рост поперли, как думаешь?
– Или рядом какая-то опасность? – предположила Мария-Антония, оглядываясь. Нет, конечно, ей не заметить чего-то подозрительного, для этого нужно вырасти в прериях, как Генри, и то еще…
– Да вот не чую я ничего, – ответил он удрученно и потрепал подвернувшегося под руку Грома – девушка уже выучилась их различать, у этого пса было висячее ухо, – по холке. – И собачки не чуют. А раз так, то либо ничего нет, либо все совсем плохо. Гроза еще эта, радуги… Тьфу!
Он с размаху вогнал топорик в землю, подрезав толстенный черный побег. Должно быть, метнув так оружие, он мог бы и руку противнику отсечь, пришло в голову Марии-Антонии. В ее времена кое-кто мог похвалиться умением биться на топорах, может, теперь тоже есть любители?
– Ладно, посмотрим, – сказал он, выдернув топорик. – А вот костер теперь есть чем разжечь. Но это вечерком. Поедем, пока не жарко…
* * *
…Генри очень не нравилось происходящее. Вернее, частично не происходящее, а с лезущими из земли черными побегами он уже как-то смирился. Тем более принцесса оказалась права: людей эти побеги не трогали до поры до времени. А вот то, что Территории проявляли какую-то вовсе уж небывалую кротость нрава, его совсем не устраивало. Одна-единственная ловушка, которую он легко распознал, за несколько дней – это что, дело? Понятно, до «сезона бурь» еще неблизко, но и вне этого периода Территории – не ухоженный лужок во дворе у богатея! Можно пройти, и легко – если умеючи. Случайный человек хорошо если дневной переход одолеет! А тут – правда, как по главной улице города идут, и ничего, и никого… Одно это уже настораживало.
«Может, принцессино заклятие всякую пакость отпугивает?» – задался вопросом Генри. А отчего бы и нет? Штука мощная, вон как эти ветки за нею тянутся, вдруг местные твари этого побаиваются? Если так, то хорошо. Если же нет, тогда непонятно, что и думать…
Прерия не была плоской и ровной, будто стол. Местами поднимались пологие холмы, поросшие, правда, все той же травой, а кое-где в земле зияли глубокие раны, оставленные невесть когда невесть чем.
– Это что? – спросила Мария-Антония, заметив с верхушки холма одну такую расселину. – Неужели овраг?
– Нет, – качнул головой Генри. – Тут, говорят, в незапамятные времена земля дрожала, а потом раскололась. Вот, осталась такая дырища. Сиаманчи помнят, она была еще глубже, а теперь и правда на овраг похожа. Смотри, какая огромная…
– Да, тут, наверно, целый город поместится, – вздохнула принцесса. Покосилась на него, добавила: – Я все не устаю поражаться, насколько же велик мир. Я ведь видела лишь малую его часть: мое королевство да земли соседей, моего мужа, – это не так уж много. Я смотрю на эту бескрайнюю равнину и думаю о том, какими крохотными мы должны казаться по сравнению с нею!