Круговорот и тени

Надо бы лечь. Лечь и снова уснуть. Спутники ждут, надеются, что с утра он поведёт их в бой, на штурм деревни сына…
Весь день ехали под горку. Зима здесь уже мягче, хотя холодно до сих пор – жуть. Всем, даже нашим коням и мулу Джали, очень хочется под крышу, спрятаться от стужи и ветра, пускай хоть всего на часок.
Сегодня нам встретились другие путники, четверо купцов со слугами и вьючными животными. Встреча с ними нас изрядно обрадовала, но, по-моему, они обрадовались нам ещё сильнее, так как поссорились и жаждали выплеснуть накопившиеся обиды. Я слушал их, пока хватало терпения, и даже дольше, вспоминая все дурацкие ссоры, в которых участвовал сам, нередко в роли зачинщика. Должен заметить, выслушивать от посторонних жалобы вроде собственных, конечно, неловко, однако весьма поучительно. Тем более что все они оказались людьми насквозь скверными, причём из тех, к которым принадлежу я сам, – то есть мерзавцами, полагающими себя честными, добропорядочными людьми.
  
В конце концов Джали, откинув назад капюшон, указала трясущимся пальцем в сторону говорящего и велела ему объяснить, что им, собственно, нужно.
– Рассудите наш спор, – ответил один из встречных, говоривший куда меньше прочих (зовут его, по-моему, Зик).
Пришлось объяснять, что для этого им придётся повиноваться мне как судье, иначе толку от моих суждений ждать глупо, и встречные один за другим поклялись в беспрекословном подчинении моей власти. Как выяснилось, главное их божество – Сцилла, совсем как у нас, в Вироне. Поэтому я велел им поклясться именем Сциллы, и Иносущего, и всеми богами, какие ни обитают по сию пору здесь, на Синем, и, напоследок, поразмыслив, чем бы ещё их впечатлить, самим Прежним народом.
– Ну а теперь, – заговорил я, как только с клятвами было покончено, – слушайте мой приговор. Вы настолько озлобились, отреклись от самих себя, запутались в тенётах противоречивых претензий и обвинений, что мир между вами более невозможен. Однако мучить себя таким образом далее вам совсем ни к чему. Если не ошибаюсь, едете вы в одни и те же края?
Так оно и вышло: все они следовали в прибрежное поселение под названием Дорп.
– Тогда приговор мой таков: вам надлежит ехать туда по отдельности. Вот ты, – начал я, указав на самого корпулентного и, кажется, самого состоятельного из купцов, назвавшегося Натом, – отправишься дальше немедля. Сколькие из этих мулов и лошадей твои?
Таковых оказалось шестнадцать.
– Забирай их и езжай дальше. И как можно быстрее. Мы отдохнём здесь, выждем какое-то время и тронемся следом. Первым поедет вот этот блондин, что стоит впереди; между сыном и мною – вон тот, в шапке рыжего меха; а этот [таковым оказался Зик] – следом за моей дочерью. Спустя час или около я отправлю его вперёд, как сейчас отправляю вперёд тебя, спустя ещё час – другого и так далее.
– А если меня ограбят? – возразил Нат. – В одиночку не больно-то воспротивишься!
– Ну отчего же? Одиночка вполне может дать грабителям бой. Конечно, в бою его могут прикончить, однако подобный риск берёт на себя всякий, ссорящийся с друзьями. Вели погонщикам собрать свой караван и поезжай.
– Человек – идти! – поддержал меня Орев.
Глаза его полыхнули огнём жгучей ненависти, отчего пауза длиной всего в пару секунд показалась мне куда продолжительнее.
– Ещё чего!
– В таком случае арестуйте его, – велел я троим остальным. – Помните: вы дали клятву повиноваться мне беспрекословно. Стащите его с лошади и бросьте в снег.
Тут Нат выхватил из-за пазухи иглострел, но я вовремя ударил его посохом по запястью. С сожалением должен отметить, что он (а также его лакей, двое погонщиков, восемь лошадей и десяток мулов) до сих пор с нами. Думал я вечером поручить Шкуре развязать его и избавить от кляпа, но так устал, что позабыл обо всём, а сам Шкура был занят – разгружал, рассёдлывал и стреноживал наших коней. Ну ничего: судя по его толщине и красноте лица, пропущенный ужин, скорее, пойдёт ему на пользу, чем повредит. Утром покормим, прежде чем отпустить, и хватит с него.
В сон клонит так, что хватило бы на двоих, но, прежде чем лягу, нужно отметить: коней у нас, не считая мула Джали, две пары. Всего животных выходит двадцать три – за вычетом Орева, похоже, отправившегося на разведку: лошади Ната и его лакея, его же вьючные мулы, наши со Шкурой кони, мул белой масти и две вьючных лошади, доставшиеся нам от разбойников, нагруженные нашими скудными пожитками да кое-какой добычей.
 
II. Божок Всевеликого Паса
 
Женщина принялась поливать раны тёплой водой, а её муж встал рядом с зажжённой лампой в руках.
– Что же с тобой приключилось?
Он лишь покачал головой.
Муж хозяйки насмешливо хмыкнул.
– Не знает, ты на лицо его посмотри! – одёрнула мужа женщина и вновь обратилась к нему: – Так, эту можешь теперь опустить. Другую вперёд вытяни. Вот так, над бадейкой.
Он с детской покорностью поднял над бадейкой другую руку.
– Вот брат твой двоюродный… как его там? Термит? – продолжала хозяйка.
– Термобия, – поправил её муж.
– Он в тот раз, как упал, имени собственного вспомнить не мог.
– Так ты упал откуда-то? Голову зашиб? – полюбопытствовал муж хозяйки.
– Как тебя звать?
– Б-бивень, – не без колебаний ответил он.
– Не хочет нам называться, – заметил муж хозяйки.
– Ну вот, теперь чистые, – подытожила женщина. – Уйма народу скажет: вином, мол, промывать надо, однако кипячёная вода почти ничем не хуже, а вино нынче дорого.
Он с благодарностью кивнул головой.
Хозяйка, подняв бадейку, сооружённую из стянутых железными обручами клёпок, отнесла её к раковине и выплеснула изрядно порозовевшую от крови воду.
– Откуда ты?
– Ящерица…
(Ответ сорвался с языка сам собой.)
– То есть? От Ящерицы послан? А кто он таков?
– Где мы? В Круговороте?
– Ну да. До сих пор тут, – подтвердил муж хозяйки. – Конечно, они нас выжить отсюда силятся, но ничего, ещё кто кого первым выживет!
– Хвастун, – хмыкнула хозяйка.
– В таком случае я из Вирона. В Вироне родился и рос. Вы же с Вироном не воюете? – охваченный внезапными опасениями, уточнил он.
– Им нынче не до нашей глуши, – успокоил его муж хозяйки.
– А где мы? – спросил он, обводя взглядом кухню, как будто громоздкая чёрная плита или низки лука под потолком могли подсказать ответ.
– В Тупике.
Треск чистого лоскута, разорванного хозяйкой, вмиг воскресил в памяти кровь, дым и дробный стрёкот скорострелок.
– В Тупике, в Тупике, – кивнув, подтвердил её муж. – Дальше нас от Вирона только дикая глухомань.
– И у нас тут даже не сам Тупик, – энергично добавила хозяйка. – Вытяни руку. Вон та опять кровит, – распорядилась она и перевязала рану ветхой, но чистой тряпицей. – До Тупика от нас ещё около часа ходьбы, и то когда солнце воротится.
– Однако ж ближайшая деревня, – пояснил её муж.
– Не ближайшая, а единственная, – поправила его хозяйка.
– Мне крайне не хотелось бы обременять вас…
На это ни он, ни она не ответили.
– Полагаю, уже изрядно обременил… но, как только ты перевяжешь раны, уйду.
– Ножевые? – чуть дружелюбнее прежнего уточнил муж хозяйки.
– Не зна…
Тут ему вспомнился нож на полу. Как угрожающе он выглядел!
– Да, – отвечал он. – По-моему, да.
– О-о! Отбивался, значит… не от божка ли? – с хитрецой осведомился муж хозяйки.
Это слово оказалось для него внове.
– Божок прикончил бы его тут же, – буркнула хозяйка.
– Ну, большой-то – конечно, – согласился её муж.
Разумеется, ему захотелось спросить, кто таковы эти «божки», однако чутьё подсказывало: не стоит.
  
– Я разглядел свет в вашем окне… – (Это казалось куда безобиднее.) – Понимаете, уснул среди поля… видимо, среди одного из ваших полей. Проснулся, а вокруг ни единого огонька, кроме вашего. Вот на свет и пошёл. Надеюсь… надеюсь…