Измена. По нотам любви (СИ)

— Артур, — закрываю глаза, — Прекрати истерить! Этот мужчина знакомый.
— Всего лишь знакомый? Так значит, из мести? — он буквально ложится на стол, задевая салфетницу.
— Нет, не только, — держу я лицо, — Вероятно, он любит меня.
— Да ты что? Как давно? — в притворном изумлении, цедит Артур.
Он вдыхает так резко, что воздух дрожит. Благо, я выбрала столик поодаль от всех, и слов, я надеюсь, не слышно.
  
— Как давно, я не знаю. Но я сочла нужным сказать, что ребёнок, вполне вероятно, не твой.
Мои пальцы уже онемели, но я продолжаю сжимать их в замок. Ибо так будет проще держать внутри боль, несогласие, стыд и всю правду о том, что случилось.
— Сочла нужным, значит? — говорит приглушённо. Я слышу, как он уязвлён, как растерян, как зол. И внимательно жду, что случится…
Подошедшая к нам официантка, получает первую порцию злобы.
— Вы что-то выбрали? — щебечет она.
— Пошла вон! — оглашает Липницкий.
Девушка, ахнув, уходит. Я закрываю глаза:
— Прекрати.
— Прекратить? Прекратить⁈ — шепчет он в напряжении, — Значит, ты отдавалась ему без резинки?
Какая-то часть меня в данный момент недовольна. Ей мало! Она вознамерилась сделать эффект ощутимее. Ведь это — наш шанс причинить ему боль равносильную той, что уже испытали мы сами.
— Он надёжный партнёр, я ему доверяю, — бросаю, подняв кверху нос.
Артур бьёт кулаком по столу, отчего моя чашка дрожит.
— Сука! Ты просто гулящая сука! А права была мать, — выражает Липницкий эмоции.
Так мне и надо! Я молча сношу его правду, которая бьёт посильнее жестокой руки.
— Вот и ступай к своей матери, — кротко роняю.
— А ты… — цедит он в яром гневе, треся своим пальцем, — А ты… Ты не смей приходить, поняла? Я сам соберу твои тряпки и отправлю курьером!
Сказав это, он поднимается. Ещё пару секунд нависает над столиком, где я, с виду невозмутимая, продолжаю сидеть. Напоследок Липницкий хватает букет нежных роз. Долго думает, куда бы его зашвырнуть. И в итоге букет отправляется в угол.
— Шлюха! — бросает он громко. Намеренно. Так, чтобы слышали все.
И эффект оглушительный. Все, кто сидит в это время в кафе, замолкают. И смотрят на нас. На меня! Так как Липницкий уходит. И делает это, как зверь.
Я же сижу, продолжая смотреть на лежащий в углу букет роз. В прошлый раз он уронил их в грязь. А на этот раз — в угол. Бог любит троицу! В третий раз он отхлещет меня по лицу. Хорошо, если это будут не розы.
  
Глава 36
 
Мама регулярно привозит еду. Подкармливает своих непутёвых отпрысков! Недавно была у них дома. Отец заподозрил неладное.
Говорит:
— Что-то, Уленька, ты похудела! Бледная какая-то, грустная.
Я напридумала всякого. Сказала, что денно и нощно корплю над проектом. Что с Артуром слегка поругались. Слегка! Главное, чтобы отец не звонил. Он не станет, я знаю. Это мама у нас любопытная.
«В каждой бочке затычка», — как любит говорить папа. А он сам не влезает в чужие дела, пока сами ему не расскажем. А я не скажу! Пока не скажу. Ещё есть время до нового года. Сделаю аборт, а уж потом начну всё с нуля. И одна. Без Артура.
Липницкий, к слову, молчит. Уже который день, нем, как рыба. Ну, хоть какая-то польза от моего представления, моноспектакля. Избавил меня от своей безответной любви! Наверно, теперь утешается с Бэлой? Запрет отменён! Ибо жена у него оказалась гулящая.
«Мать была права», — вспоминаю Артурово. Надо же! Ида, наверно, ликует? Хотя, вряд ли он ей рассказал обо всём…
В этот раза в котомке у мамы и суп и компотик, и даже пирог. Мой любимый, печёночный. Да, мама готовит его «на ура»! Сперва лепит блинчики, чуть румянит их на сковороде. Эти блинчики я в детстве ела просто так, без всего. И пирог получался достаточно куцый.
После печёночные слои промазываются соусом, с лёгкой остринкой. И отправляются печься в духовку.
Я глотаю слюну. Но в этот раз не от голода, нет! И, лишь учуяв печёночный запах, некогда мною излюбленный, убегаю в туалет. Там меня снова рвёт, хотя с утра уже было. Я и ела всего ничего!
Ничего, скоро эти мучения кончатся. И моё тело вновь будет радостно кушать печёнку во всех её видах.
Когда умываюсь, пытаясь придать себе вид здоровый и цветущий. Хотя это, ой как не просто! Выхожу. Натыкаюсь на маму. Она стоит в проёме кухонной двери и внимательно смотрит:
— Ты что? Тебя вырвало?
Я отмахиваюсь от её заботы:
— Да это так! Отравилась недавно. На работе съела беляш, а он оказался не свежим.
Прохожу мимо мамы на кухню. Стараюсь не чувствовать и не смотреть. Концентрирую взгляд на воде. Наливаю и пью.
— Ульяна! — голос мамы серьёзен.
Было наивным с моей стороны думать, что на этом закончится.
Я выдыхаю. Готовлюсь:
— Чего?
— Ты не хочешь мне ничего рассказать? — произносит с прищуром.
Знаю я его, этот прищур! Значит, мама уже навострила усы и не отступит, пока не узнает законную правду.
— Мам, сказала же! — пытаюсь юлить.
— Не юли! — наступает она, — Это что за дела? Ты беременна?
Я усмехаюсь с притворным азартом:
— Беременна⁈ Что⁈ Ну, ещё чего! Нет, конечно!
Слишком много эмоций в одном предложении. Мама чувствует это:
— Ульяна! Я — дважды рожавшая, знаю первичные признаки. Слабость, тошнота, раздражительность, боли внизу живота, — начинает она загибать свои пальцы.
Я закатываю глаза:
— Мам, у меня раздражительность не из-за этого. Ты понимаешь?
— А тошнота? — упирается мама.
— Мам, ну я же сказала! — в ответ раздражаюсь сильнее.
Заходит Юрец.
— Что за спор, а драки нет? — произносит с усмешкой. Хватает с печёночкой стопки один верхний блин, с наслаждением ест.
Я отвожу глаза, морщусь. И чего меня прёт от печёнки? Словно нарочно мой организм решил сделать любимое блюдо объектом моей нелюбви.
— Твоя сестра врёт, — произносит мамуля.
— Ой, эт не новость! — хмыкает Юрка, садится на стул, согнав Моцарта.
Полосатая морда шипит и впивается когтем в обивку.
— Вот же зверюга! — удивляется Юрка и выдвигает другой, дополнительный стул.
— Ты давно у врача была, Уля? — а мать продолжает допрос.
— У какого врача? — отвечаю устало.
— Гинеколога! — мама стоит за спиной и пытается выведать то, что уже итак знает.
Тут Юрка бросает:
— Беременна, что ли?
— Ты в курсе? — весь мамин азарт обращается к сыну.
Он давится блинчиком:
— Нет! Я… И с чего бы мне знать?
Между тем, Юрка знает. Он видел мои упаковочки с тестами. Даже однажды забытый стаканчик с мочой в уголке.
Правда, я выдала версию, хуже которой придумать нельзя. Словно бы это Морцарт напрудил в стаканчик, избрав его вместо горшка.
— А ну-ка смотри на меня! — нависает над ним наша мама. Вот уж ходячий детектор! Ей бы шпионов пытать.
— Чего, мам? Ну, чего ты пристала? Не буду я лезть в ваши женские дела, — пытается брат улизнуть.
Но мама берёт за плечо, призывая сидеть:
— Отвечай, что ты знаешь? Ты возил Улю к доктору?
— Нет! Я же вам не извозчик!
— Её каждый день так тошнит? — продолжает мамуля свой «блиц».
Юрка мешкает. За спиной у матери я активно машу головой, изображая протест.
Мама, резко ко мне обернувшись, ловит мой взгляд.
— Значит так, — оседает на стул, придавив собой Моцарта.
Тот едва успев спрыгнуть, шипит. В этом доме его притесняют! Не то, что у Иды. Не дают полежать, словить Дзен. Не найдя себе места на кухне, он молча уходит, неся хвост трубой. Демонстрируя миру своё отношение.
— Если это ребёнок Артура, то вам стоит снова сойтись, поняла? Нехорошо это, чтобы ребёнок рос без отца. Тебе нужно ему сообщить! Я уверена, он будет рад, и…
  
— Это не его ребёнок! — говорю тоном твёрдым, как камень.
Мать осекается:
— Ч-то?
— Так ты всё-таки да? — бьёт себя по колену Юрец, — А я знал! Только не спрашивал. Думал, сама скажешь? Ах ты, партизанка!