Измена. По нотам любви (СИ)

Помню, тоже мечтала о том, как я буду беременна. Я представляла себя красивой беременной! Без всяких там отёков, кряхтений и прыщиков. Представляла, как обновлю гардероб, накуплю всяких милых платьиц и брюк для «пузатиков».
Представляла, как Артур будет переживать, и носиться со мной по больницам. Как будет угадывать, что я хочу? Как будет массировать ножки. Как будет лежать рядом, гладить живот и петь ему что-нибудь очень красивое. Или ей. Я не знаю, кто был бы у нас! Так как в моих мечтах всё ограничивалось периодом беременности.
  
Я никогда не смотрела дальше. Ведь всё после родов представлялось мне смутно. Этот плач по ночам, еженощные бдения, слёзы, какашки, болячки, врачи! Я представить себе не могла в этом всём, ни себя, ни Артура. Одна лишь надежда была на моих маму с папой. Ведь Ида навряд ли, в своих нарядных домашних шелках, смогла бы просто взять на руки вечно орущее чадо.
Артур бы, конечно, не смог поддержать. Оно и понятно! Работа. Он бы, естественно, уходил творить в свою «тихую гавань». И там, вместе с Бэлой они бы «творили» с азартом, пока я, усталая, сонная, потная, прижимаю к груди малыша.
Я поднимаю глаза к небу. Боже! Спасибо тебе, что ты всё повернул именно так. Что не дал мне родить от него. Что открыл глаза раньше. Не дал мне остаться одной и с ребёнком. Или же, зная, что он изменяет, смириться, простить, потому, что в неполной семье расти плохо.
Я собираюсь уйти, но меня окликают.
— Ульяна? Севастьянова?
Голос знакомый, весёлый. Это Маринка, моя одноклассница. Давненько не виделись! Раньше она работала в приёмной стоматологии, гардеробщицей. Говорят, от неё ушёл муж. Вроде бил её даже…
Я смотрю на Маринку:
— Привет!
Вот про кого можно точно сказать, что она совсем не изменилась со школы. Она и в школе была такой, взрослой и крупной, совсем не по-девичьи. Такой же осталась сейчас.
— Ты как? Как дела? Сто лет тебя не видела! — восклицает Прокофьева.
Я пожимаю плечами:
— Нормально. Пришла вот, провериться. А ты чего здесь? Не болеешь, надеюсь?
— Да нет! — отвечает Маринка, — Я тоже провериться. Плановый визит, так сказать.
— Ты ещё в стоматологии? А то я была там недавно, тебя не увидела, — интересуюсь.
Маринка вздыхает:
— Да нет, я ушла. За мамой досматривать надо. Она же слегла у меня.
— Да ты что? — восклицаю.
— Ну, да! Брат вот старший содержит обеих. А что? Кто чужой будет заботиться так? Стыдно, понимаешь, — вдруг делится Маринка, — При живой дочери мать отдавать в дом престарелых. Ей пенсию по инвалидности платят. Живём как-то. Сложно, конечно. Муж вот ушёл. Зато дочь подрастает. Авось хоть она выйдет замуж нормально. Я её учу! Говорю, выбирай по карману, а не по сердцу. Как мать твоя глупая выбрала! Теперь вон одна.
Я усмехаюсь. Маринка любила, я помню. Любила со школы. Все думали, их паре суждено дожить до старости. Нет, оказалось не суждено.
— Ну, это здорово. Дочь! — отвечаю с улыбкой.
— А ты как? Не родила ещё? — тут же берётся она уточнять.
— Я… — я теряюсь, — Да нет. Всё как-то некогда было. Ну, знаешь, работа, и всё такое.
— Да, я всё как хожу мимо театра, увижу Липницкий твой на афише, и думаю: «Вот же кому повезло», — мечтательно тянет Маринка.
— Так кому повезло? Ему, или мне? — усмехаюсь я, пряча глаза.
— Вам обоим! — смеётся Маринка.
О предстоящем разводе я ей, естественно, не говорю. Скоро новость эта итак облетит городок! К Липницкому тут же выстроится очередь из фанаток. А я? Я так и останусь бывшей Липницкого. Все будут видеть меня, и говорить друг другу:
— Вон бывшая Липницкого Артура.
— Да ты что?
— Как можно было уйти от такого мужчины?
— И не говори! Дура какая!
Про себя усмехаюсь подобным фантазиям. Если честно, то мне всё равно. Едва ли я буду ходить на их концерты. Хотя, классику очень люблю. Буду очень скучать! Но включая симфонию Баха, сонату Шопена, или вальсы Чайковского, я тихо пла́чу в душе́. И страдание это, я знаю, продлится не год, и не два, а значительно дольше.
— Ты давай, не тяни. Ребёночка рожай! — агитирует меня Маринка, — Знаешь, это как здорово? Детки?
Я улыбаюсь, киваю. А сама и не знаю, суждено ли мне стать чьей-то мамой. Верно мама сказала, сейчас не рожу — не рожу никогда. А значит, увы! Не предвидится.
«Ульяш, я нашёл твои носки», — пишет Артур. Фото носков прилагается. Помню их. Купила по случаю дня Валентина. Подарила Артуру, он тут же надел! Мы не носили их просто так, без повода. А повод был один. Если ругались, Артур надевал. Если я провинилась, то я надевала свои.
На моих носках надпись: «Его малышка». На его носках: «Её малыш». И это значило больше, чем извинения. Не простить человека в носках всё равно, что заставить его извиняться прилюдно.
«Оставь себе», — пишу ему.
Он присылает ещё одно фото. Свою ступню в зеркале с надписью. Напялил-таки!
Я молчу. Липницкий пишет:
«Ты где? Может, поужинаем?».
Из больницы он выписался. Обещал, что подобное не повторится! Обещал, что исправится, будет ходить на работу. Вот только развод он так и не подписал.
«Нет, я уже дома», — пишу.
«Может, просто увидимся? Поболтаем?», — не унимается он.
«Не сегодня», — пишу, — «Давай в другой раз».
Он соглашается. Шлёт поцелуй. Я молчу. Неужели, он думает, я отзову предложение с ним развестись? Вероятно, так и есть! Ведь с такими, как он не разводятся. Им всё прощают. Их терпят. Их любят. Их балуют. Им разрешают подобные «слабости». Мне ли не знать.
Только вот я не готова терпеть! И простить не смогу. Без него не смогу. И с ним тоже.
  
Глава 31
 
Сегодня втроём. Игорюха гостит у папули. Его совершенно не напрягает присутствие тётки. Меня! Хотя, тёткой я ему никогда не была. Он с самого детства звал меня просто Улей.
С Моцартом он подружился! Это «чудовище», чувствуя в Игоре дух любопытства и озорства, взяло шефство над ним. И даже дало посидеть на своём «месте силы», коим является Юркин излюбленный стул. Это раньше он был исключительно Юркин! С недавних пор Моцарт присвоил его, пометил на всякий пожарный и лёг.
— Так, пачкун! У нас тут самообслуживание, понял? — киваю на тарелку Игоря. На ней соус от макарон. Теперь это блюдо — любимое! И запас макарошек не переводится в ящике.
Племяш усмехается, ставит тарелку на пол.
— Моцарт, помой! — подзывает кота.
Я наблюдаю, как тот, приоткрыв один глаз и лениво зевнув, перебирает массивными лапами по направлению к тарелке. Соус мясной, ну ещё бы!
— Вообще-то, он не голодный, — журю Игорька.
Но тот тянет время:
— Смотри!
Подойдя, Моцарт берётся облизывать. И вскоре тарелка «помыта».
— Нет, — говорю, — Я не это имела ввиду.
— Ну, а чё? Чисто же? — хмурится Игорь.
— Весь в отца! — цокаю я, отбирая посуду.
Всё равно ведь нормально не помоет. Так, ополоснёт под холодной водой. А потом перемывай!
После ужина парни, заняв своими сытыми тушками весь диван, ложатся смотреть телевизор. Моцарт с ними не лежит, он далёк от этих «плебейских» потребностей. Ему бы пофилософствовать, понаблюдать в окно за голубями, подумать о смысле жизни. И всякое такое…
А вот я с радостью прилегла бы. Слабость такая, аж дурно!
— А ну пропустите старую больную женщину, — лезу к ним третьей.
Игоряха ползёт к стене, Юрка движется к краю.
— Тоже мне, старая, — хмыкает он.
— И больная, ага! — подхватывает Игорь с другой стороны.
Я ложусь, выдыхаю:
— Чё смотрите?
— Риддика! — в один голос отвечают ребята.
  
Я с сомнением гляжу на экран, где какой-то внушительный чел ходит по космической пустоши. Не иначе, как мир собирается спасать?
— А ничего поинтереснее не было? — хмурюсь.
— Ты чё? — восклицает Юрец, — Это ж Вин Дизель!
— Ну, ничего такой из себя, — представляю себя героиней, ага, — А любовная линия будет?