Измена. По нотам любви (СИ)

— Ну и как она выглядит? — щурится мама, — Небось, блондинка грудастая?
— Не поверишь! — отзываюсь с усмешкой, — Совсем наоборот. Брюнетка, плоскодонка вообще. У меня и то тела больше. Такая прям девочка. Нежная, скромная!
— Вот такие и ловят мужчин на свою срамоту, — утвердительно фыркает мама.
— Мам, — говорю, — А отец изменял?
Мама, помешкав, взрывается смехом:
— Твой папка? Попробовал бы он! Я бы ему изменила, — отсмеявшись, она добавляет, — Такие, как твой отец, налево не ходят.
  
— Какие такие? — опять хмурюсь я.
— Ну, такие! — пожимает плечами, не в силах выразить словом, — Не по этому делу он. Он же детей хотел! Сразу сказал мне: «Маняша, люблю ни магу!».
Мы смеёмся.
— Он если бы даже налево сходил, то потом бы челом бил всю жизнь, искупая вину, — говорит мама.
И я понимаю, что это действительно так. Другого он сорта. Не низшего, нет. Наивысшего! Просто другого.
— Ну, а вы с ним ребёночка-то не успели зачать? — понижает мать голос.
Я машу головой:
— Не успели.
— Ну, а ты уверена в этом? — всё ещё шепчет она.
— Да, конечно, мам. Только что начали. Так не бывает, чтоб сразу! Сама ж говорила мне, помнишь?
— Да, оно может, и зря, что не бывает, — сокрушается мама, глядя в пространство перед собой, — Сейчас-то тебе ещё тридцать три года. А пока разведётесь, пока отстрадаешь своё и найдёшь кавалера, уже сорок стукнет. А там и рожать поздновато. Останешься ты без детей.
— Нет! Лучше, по-твоему, быть матерью одиночкой? — удивляет меня ход её мыслей.
Моцарт входит на кухню. Передними лапами тянется, зад оттопырил, а хвост задрал вверх.
— Вон, мой ребёнок, — киваю я на кота.
Мама тянется, чтобы погладить.
— Смотри, он с характером! — предупреждаю её.
Однако же Моцарт внезапно даётся коснуться себя. И, присев возле мамы, начинает нализывать лапы.
— Ну, надо же, ма! Он бы вот так никому не позволил. Чтобы прям с первого раза, — поражённая, я продолжаю смотреть, как мать чешет котяру за ушком.
— У нас с ним много общего, да? Бетховен? — продолжает она называть его так, — Мы с ним оба терпеть не можем Иду Карловну!
Мы смеёмся. На кухню заходит Юрец:
— Может, чаю поставить?
— Ой! — мама, вскрикнув, пугает кота, — У меня же пироженки в сумке!
Мы с братом глядим друг на друга. Как в детстве.
«Ну как? Отругала?», — говорит его взгляд.
«Обошлось», — отвечаю глазами.
Мне жалко его и себя. Нас обоих. Таких невезучих! Таких одиноких. Но всё же родных. Почему и меня и его угораздило так полюбить недостойных людей? Он влюбился в Наташку, которой, по сути, плевать на него. Я полюбила Артура, который не видит проблем в совершенной измене. Но у Юрки хотя бы есть сын. У меня… Только кот.
— Эй, полосатый! — тянусь я к нему.
Моцарт, найдя себе место на мягкой сидушке, ложится, пожав длинный хвост.
— Это мой стул вообще-то, — констатирует Юрка.
— Не жадничай! — тыкаю в брата ногой.
Он ловит ступню и щекочет.
— Как дети! — вздыхает мамуля, вернувшись на кухню с пакетом в руке.
  
Глава 24
 
В день, когда я выхожу на работу, мне рады все. Особенно, Марк! Светит солнышко. Даже чуть подморозило. Так что я на «подошве», в кротком пальто и шарфе вместо шляпки.
Артур не звонил, не писал. Видно, дал мне возможность подумать. Но, стоит мне выйти из офиса, и он тут как тут…
— Уля! — кричит.
Обычно Артур приезжал за мной редко. Он вечно работал… Хотя. Теперь я уже сомневаюсь, что его график был так прозрачен, как он утверждал. Да, конечно, работал! Ведь, занимаясь любовью с другой, он писал в уме музыку.
— Что ты делаешь здесь? — говорю, поправляя ремень от сумочки на плече.
Артур, распахнув дверцу Вольво, демонстрирует мне лежащий на сидении букет.
— Встречаю жену с работы, — говорит. Сам одет с иголочки. Туфли начищены, даже побрился.
— Приятно, — киваю, — Но я своим ходом.
Я продолжаю свой путь, слыша в спину:
— Ульян! Подожди!
Он бежит за мной следом, поставив машину на сигнализацию. И прихватив большой букет белых роз.
— Уля! Улечка, ну подожди, — догоняет в два шага.
Я продолжаю идти. Не ускоряясь, не замедляясь. Как будто его рядом нет. Уж пора бы привыкнуть!
В окне вижу Марка. Машу ему коротко.
Артур смотрит вверх, тоже машет.
— Опять сидит в своём теремочке? Ночует он там что ли? — фыркает вслух.
Я чуть не ляпаю, что ночует Марк дома. И дом у него вполне комфортабельный. И кроватка удобная. А постельное в клеточку, как и пижама.
— Уль, слушай, — не получив ответа, склоняется он ко мне, тычет цветком в физиономию, — Ульяш, возвращайся, а? Ну, пять дней уже! Для наказания достаточно. Я всё осознал. Я не сплю! У меня аппетит пропал. Мать докажет! Я на работу и то не хожу, отпуск взял. Ничего не пишу. У меня в голове только ты. Я даже плакал сегодня. Ты мне ночью приснилась. Проснулся, тебя рядом нет…
— Очень грустно, — роняю почти равнодушно и холодно. Знал бы ты, сволочь, сколько я слёз пролила за эти пять дней!
— Ульян, ну ведь ты не жестокая? Я знаю, ты — самый добрый, самый чуткий и нежный человечек на всём белом свете. Ведь я же тебя полюбил за это, — умоляющим голосом продолжает Артур.
— Да, такую как я обмануть проще простого, — бросаю.
— Ульяш! — обегает меня спереди, поднимает букет, и охапка белых роз смотрит вверх лепестками. Взгляд жалобный, словно вот-вот заплачет.
— Артур! — говорю, — Не ломай комедию! Ты не актёр, ты музыкант. Ой, прости! Ты теперь композитор, — обойдя его, я продолжаю свой путь.
— Что, даже цветы не возьмёшь? — произносит с обидой, догнав.
— Подари их своей Белле, — коверкаю имя намеренно, — Ой, прости! Я забыла. Она любит каллы.
— Я расстался с ней, Уль, — отвечает Артур.
— Подумайте только, какая печалька, — комментирую это, — Надолго ли?
— Уль, навсегда! — говорит.
Я смеюсь:
— Липницкий! Ты сам себе веришь? Ты два с лишним года общался с девушкой, и вдруг расстался с ней навсегда? Да первый же кризис, и ты опять будет с ней.
— Нет, не правда, Ульян! Я клянусь! Я чем хочешь клянусь! Ну скажи, чем поклясться? — обегает меня, пятясь, идёт впереди.
«Здоровьем своей матери», — думаю я. Но вслух не решаюсь сказать. Ведь этот дурак поклянётся! А потом нарушит клятву. Я, конечно, с его мамой в контрах, но не настолько, чтобы желать смерти старушке. Пусть живёт! От меня не убудет.
— Ульян, — произносит Липницкий, встаёт поперёк тротуара, расставив в стороны свои длинные руки.
Прохожие смотрят искоса. Кто-то с улыбкой, а кто-то и с завистью. Думают, верно: «Что же за стерва такая? Он к ней с букетом, а она нос воротит?». Знали бы они, что сотворил этот гад. Как растоптал мои чувства.
Я много думала. Каждую ночь он мне снился. Каждую ночь из пяти просыпалась в слезах! Юрка меня находил среди ночи на кухне. А Моцарт, меняя привычку, залазил ко мне на колени и даже мурчал. А я была так благодарна ему! И рыдала беззвучно. Вспоминая, как мы выбирали с Липницким имя нашему коту. Я предлагала простые, а он сразу сказал, что кота будут звать только так — Моцарт. И я согласилась. Я всегда соглашалась со всем, что Артур предлагал…
— Уль! — просит он, — Я сейчас опозорю тебя и себя заодно. Я встану прямо вот тут на колени. И буду бить себя букетом по голове, если ты не перестанешь от меня уходить. Слышишь? Встаю? Я встаю?
— Детский сад, — озираюсь. Меняю курс, выделив лавочку возле ТЦ. На ней никого. Я сажусь, предварительно тронув.
Артур тоже подходит и опускается рядом со мной. Букет его лежит между нами. И белые розы, подобно свидетелям, робко дрожат на ветру.
  
— Говори, что хотел, я спешу.
— И куда? На свидание? — интересуется он.
Я молчу.
— Уль, — произносит, — Я ведь мог бы соврать тебе тогда, да? Ведь мог же? Но я по глазам твоим видел, что ты уже знаешь. Я — гад! Я — подонок! Я сам себя столько раз ругал. Столько раз порывался порвать с ней…