Измена. По нотам любви (СИ)

Что вдали от других, в новостройке на самой окраине, в снятой им на полгода квартире, сейчас размышляет о ней и Кирилл. И хотел бы не думать, а думает! Отчего, непонятно, зашла ему в сердце её неприметная внешность? Веснушки, улыбка и шапка волнистых волос. И пчела, что она принесла, так похожа на Улю. Жаль, что замужем! Жаль…
Юра лёг рядом, подмял под себя кончик пухлой подушки. Услышал сопение Ульки. Укрыл посильней. В тесноте, не в обиде! Малышка, сестра. Он всем сердцем желал ей добра, но не знал как помочь. Просто был с нею рядом…
  
Через час Юрка спал. Спали все. И только измученный Моцарт вертелся, пытаясь устроить свой зад на лежанке в углу.
  
Глава 23
 
Понедельник я посвящаю уборке. Пока Юрец на работе, навожу порядок на кухне, мою пол, пылесошу. Протираю поверхности. Расчистила место в шкафу для вещей. Разложила всё то, что успела забрать у Липницких.
Брат приносит пакеты с едой. Я сбросила список продуктов.
У него, к сожалению, только диван. Так что спим на одном лежбище. Если придёт Игорёк, ляжет между.
— Буду тебе завтрак готовить, — достаю из пакета десяток яиц.
— Ну, всё, в рай попал! — щурится Юрка.
— И супчик сварю, — вынимаю на свет тушку птицы.
— Я пиццу на вечер возьму? Или китайской еды заказать? — пропускает он мимо ушей мои планы.
— Юр, ну ты что? Я же сделала! Вот, — поднимаю я крышку кастрюли, где уже притомилась остывшая чуть вермишель, вперемешку с кусочками мяса и луком.
— Вау! — глядит внутрь кастрюли, глотает слюну, — Это мне?
— Это нам, — улыбаюсь ему, — И чуть-чуть Моцарту.
Я кладу в миску блюдо, на пробу. Эта морда ещё может не захотеть!
Но Моцарт одобрительно чавкает. Юрка тоже трёт ладони друг о друга.
— Переодевайся, мой руки! И будем ужинать, — говорю.
— Всё, решено! Мы будем жить вместе, — произносит Юрец в коридоре, — А зачем нам ещё кто-то, правда же, Уль?
Слышно, как льётся вода. Моет руки. Сняв свитер, оставшись в майке на голое тело, он садится к столу.
— Джинсы сними, не то заляпаешь, — командую, ставлю тарелку, где горкой наложена вермишель по-флотски. Ну, или что-то, вроде того! Я никогда не умела готовить. Но это «коронное блюдо» не требует навыков. Да и Юрка не особенно привередлив в еде.
В самый разгар ужина в дверь звонят. Мы напрягаемся, перестав жевать, и глядя друг другу в глаза.
— Кто это?
— Фиг его знает, — пожимает плечами мой брат.
— Ты говорил кому-нибудь, что я здесь? — вопрошаю почти шепотом.
— Неа, — мотает он головой.
— Даже родителям?
— Им тем более! — отзывается Юрка.
Я подношу ко рту палец:
— А кто это? Может, твои?
— Наташка? Да вряд ли, — бросает Юрец, — Она без звонка не приходит.
— Давай тогда не будем открывать, — заключаю и вновь возвращаюсь к еде.
В дверь повторно звонят. И уже чуть более настойчиво, кажется!
Да что ж такое? Неужто, Липницкий припёрся? Если так, то он зря тратит время. Меня не пронять!
Решительно я поднимаюсь. Иду в коридор. В мутной линзе глазка вижу… маму. Она тоже смотрит в глазок, отчего её глаз расплывается. Я мечусь назад, к Юрке.
— Там мама, — говорю.
— Чья? — хмурится он.
— Ну, чья ещё? Наша с тобой! — неужели он думает, Ида приехала.
Юрка мечется, взгляд напряжённый:
— Ну, так… Иди, открывай.
Я выдыхаю. Придав лицу выражение спокойной жизнерадостности, открываю замок на двери.
— Мамочка! Ты? — пропускаю мамулю.
Она, принеся с собой свежесть осеннего вечера, ставит на тумбочку сумку.
— Ну, и что ты тут делаешь? — поднимает глаза на меня.
Я помогаю раздеться:
— Да так, забежала в гости.
— Угу, — отзывается мама
Пройдя мимо Юрика, чмокнув его в волосатую щёку, проходит на кухню:
— Бетховен! — кричит.
Я застываю в дверях:
— Это Моцарт, мам.
— Да мне хоть Чайковский! — бросает она, — Ты объясни, что случилось?
— А… что случилось? — смотрю я на Юрку.
Он, тут же придумав легенду, берётся озвучивать:
— Мам… Это… Ида, короче, выгнала Моцарта. Ну, чего-то у них не заладилось. Ну, я предложил Ульке! Не выбрасывать же беднягу на улицу? Говорю — привози. Пусть живёт.
Я киваю:
— Вот именно! Всё так и было.
— Ох, — мама стоит, вздёрнув свитер, поместив ладони на пояс штанов, — Брехундеи вы оба!
— Почему? — опускаю глаза.
Она, сев за мой стул, принимается есть макароны:
— Мне Ида звонила!
У меня внутри всё опускается. Ну, естественно! Как я могла не подумать, что Ида в момент попытается всех известить.
— И… что? — отвечаю несмело.
Мама кладёт ещё одну вилку макарон к себе в рот:
— Ничего! Выслушала целую тираду о том, что ты съехала. Ушла, хлопнув дверью! Бросила её сыночка, и грозилась подать на развод.
— Замечательно, — складываю я руки на груди, — Ну, само собой, я виновата. А кто же ещё?
Мама ест. Юрка смотрит, поджав губы. Мол: «Я тут, если что».
— А что ещё она сказала тебе? — интересуюсь у мамы.
Она хмыкает:
— Сказала, что ты не приходишь домой ночевать, где-то шляешься. Куришь и пьёшь! А ещё настраиваешь её сына против неё же.
— С ума сойти! — прижимаю ладони к щекам, — Ида в своём репертуаре. А она не сказала тебе, почему я ушла?
— Как почему? Потому, что гулящая! — произносит мама голосом Иды, — Я всегда знала, что это случится! Что этот брак с вертихвосткой ни к чему хорошему не приведёт.
— Что, прямо так и сказала? — вылупляю глаза.
Мать кивает.
— А… ты?
Неужели, она промолчала? Снесла. Но ведь это же жуткий поклёп на её неповинное чадо.
— Я послала её, — хмыкает мама.
— Куда? — в один голос вопрошаем мы с Юркой.
— На три буквы! — поднимает глаза от тарелки, — Ой, я всё съела. Не знаю, такая голодная! Нервы, наверное.
— Мам, ты серьёзно? Прям так, на три буквы послала? — не скрываю восторг.
— Да! На три буквы! — кивает мама, отирая рот салфеткой, — На МРТ! Говорю — ты мозги свои престарелые проверь. Небось, уже и не варят.
Я прыскаю со смеху, прячу лицо у Юрца на груди.
— Ну ты даёшь, мама! — восхищённо вздыхает мой братик.
— И не говорите! Сама в шоке, — мама вздыхает, — Только папе ни слова.
— Конечно! — говорим в один голос, — А как ты узнала, что я буду здесь?
— Ну, а где тебе быть? — пожимает плечами, поглядев на нас Юркой, бросает, — Неудачники тянутся друг к другу.
— Это не правда, — спешу опровергнуть, — Мы не неудачники!
Юрка хмыкает. Мама разводит руками:
— Ох, голубцы вы мои, голубцы! Что поделаешь с вами? Мозги же свои не пришьёшь?
Спустя полчаса, сытый Юрка сидит на диване. А мы с мамой — в кухне. У нас разговор.
— Вполне ожидаемо, — делится мама, услышав историю разоблачения Липницкого.
— Что ожидаемо? — хмурюсь в ответ.
— То, что Артур изменял, — непринуждённо бросает.
— Почему? — говорю я с обидой.
— Ой, Ульяшечка, ты моя девочка! — гладит меня по руке, — Неужели ты думала, что такие мужчины, как он, могут быть верными?
— Какие такие? — бурчу.
— Ну, — закатив глаза кверху, мама трясётся, — Возвышенные. Он же того, — крутит она у виска, — Не от мира сего!
— А я что, приземлённая что ли? — мне даже становится как-то обидно. Ещё неизвестно, чьё творчество требует большей отдачи.
— Нет, ты тоже у меня особенная. Но он мужчина, пойми, — мама тяжко вздыхает, — Тут и обычные вон, изменяют. А уж от этого верности требовать… Вон, его папка! Ты ж помнишь, на ком он инфаркт заработал?
Я хмыкаю. Да, уж! Но я всегда думала, что младший Липницкий — другой. Артур всегда сворачивал тему, если я начинала об этом. Если я говорила, что он будет мне изменять, утверждал:
— Я другой! Однолюб. Мне нужна ты одна. Я такую как ты, не найду в целом мире.
  
— Знаешь, я ведь никогда его не ревновала ни к кому. А тут, какое-то предчувствие. Я её увидела, и сразу поняла! Только себя убеждала в обратном.