Семь смертоносных шипов (ЛП)

Мы оба смотрим в пол, по-настоящему ничего не видя. Роуз опирается рукой о стул у стола, чтобы удержаться, и только тогда я замечаю, что его перчатки сняты, а длинные пальцы обхватывают спинку стула. Пальцы музыканта, пальцы, все еще испачканные в крови.
Я представляю эти пальцы на своей щеке, на шее, запутанными в моих волосах…
— Я не могу так больше, — бормочу я. Я не уверена, что именно имею в виду.
  
Он достает перчатки из кармана и натягивает их обратно на пальцы. Думаю, я испытываю облегчение. Я пялилась на эти пальцы так, как смотрят на змею, проглатывающую мышь — с ужасом и искушением.
— Что именно ты не можешь? — говорит он. Его голос звучит низко от усталости.
Из всего, что, как мне кажется, я не могу сейчас вынести, я выбираю самое простое:
— Я не могу оставаться в этой башне, ожидая, пока наше время истечет.
Он морщится, но в его глазах проскальзывает проблеск сочувствия.
— Выйдешь за дверь — и она найдет тебя. Стражники повсюду. Сила моей матери может достать тебя где угодно.
Я сжимаю и разжимаю кулаки.
— Я никогда не хотела своих сил. Все, чего я хотела — это учиться и сделать в своей жизни что-то значимое, что-то…
Что искупило бы то, что я сделала.
Слезы жгут глаза. Тени теснятся у кончиков моих пальцев, и я умоляю их обоих уйти. Роуз внимательно наблюдает за мной, словно только сейчас пытается расшифровать, что я такое.
— Ты ничем не обязана Королевству, — говорит он. — Что бы ни случилось.
Я качаю головой. Он неправ. Я обязана ему всем. Я знаю, на что способны мои тени. Теперь больше, чем когда-либо.
Он пересекает комнату и подходит ко мне. Я стараюсь не смотреть на него — мой тюремщик, мой спаситель. Но он кладет руку в перчатке мне под подбородок и поднимает мое лицо, заставляя встретиться с ним взглядами.
— Я верну тебе твою жизнь, — говорит он. Его голос звучит тихо и напряженно. — Обещаю. Ты заслуживаешь того, чтобы существовать, не зная страха.
Я почти сдаюсь. Я готова броситься к нему. Это было бы так просто. Я чувствую себя обнаженной и уязвимой, словно кровоточащая рана, и хочу укутаться в Роуза, чтобы остановить это кровотечение. Я хочу погрузиться в него так глубоко — в его тело, его слова, его душу, — чтобы забыть о границах между нами, чтобы потерять всякое ощущение «я» и «он», чтобы мы стали просто «мы».
Мой голос срывается на хриплый шепот:
— А что, если я и есть то, чего стоит бояться?
Он качает головой, внимательно изучая мое лицо. Его дыхание так близко, что у меня кружится голова. Его аромат — пряности, зима, яблоки и что-то еще, что теперь я осознаю как запах его яда. Он опасен самым восхитительным образом. Элегантная угроза.
— Если их покой нарушается твоим существованием, — говорит он, — значит, они никогда не заслуживали этого покоя.
Его слова пронзают меня, ломают, словно таран. Потому что он ошибается.
— Я покидала башню, — признаюсь я.
Он моргает.
— Что?
— Мне нужно было найти профессора Борхес, поэтому я спустилась в пещеры…
— Виола.
— Я сказала Коулу, что я мейга.
Роуз замирает.
— Ты рассказала… Коулу Белкампу… о своей магии.
Я прикусываю губу.
— Да, и…
— Он причинил тебе боль?
— Нет.
В его глазах вспыхивает пламя.
— Повезло ему. Если бы причинил, я бы обернул его кишки вокруг его собственной шеи и запихивал бы их ему в глотку, пока он не захлебнулся бы и не умер от своих же внутренностей. — Он отходит от меня к книжной полке. — А я не в настроении для очередной кровавой бани.
Я вздрагиваю, хотя часть меня жаждет этой защиты.
— Ты настолько его ненавидишь?
— Раньше мне было на него наплевать. Теперь он знает твой секрет. Теперь он — угроза.
Я закрываю глаза. Я выплакала все слезы. Теперь они просто жгут.
— Роуз, — шепчу я, позволяя словам вытечь из меня, как чернилам в воду, как яду в вино. — Я убила его.
Он останавливается, его рука зависает в воздухе — он как раз собирался коснуться корешка книги. Затылок его неподвижен — никаких признаков эмоций, никакой реакции вообще. Я смотрю на его снежно-белые локоны, отчаянно желая прочесть его мысли сквозь них.
— Значит, — произносит он голосом низким и осторожным, — не угроза, выходит.
Эта шутка бьет по животу, словно удар.
— Пожалуйста, не надо…
— Как ты это сделала? — Он поворачивается, и его лицо холодно — не осуждающее, не сочувствующее и не одобряющее, просто стоическое.
— Я не хотела.
Он фыркает.
— Очевидно.
Почему-то это заставляет меня ощетиниться.
— Ты не думаешь, что я способна на это? Если бы мне действительно пришлось?
Он небрежно опускается в кресло, глядя на меня с тем самым аристократическим выражением, которое делает его лицо особенно подходящим для удара.
— Дорогая, я думаю, ты сама положила бы голову на гильотину, если бы решила, что это облегчит кому-то жизнь. В этом-то и проблема.
— Ты неправ! — кричу я, и от силы моих слов перехватывает горло. Каждая клетка моего тела чувствует себя проснувшейся, а тени кружатся вокруг моих пальцев.
Он приподнимает бровь.
— Маленькая убийца, значит?
— Мейги опасны. Посмотри, что я сделала со своим братом! — кричу я. Тьма клубится вокруг моих кулаков, стекая к лодыжкам темными нитями.
Роуз не отступает, даже когда тени собираются у его ног, лижа край его брюк.
— Ты была ребенком. Это был несчастный случай.
— Это не делает меня менее чудовищной, — выплевываю я. Я чувствую себя чудовищем сейчас. Словно в любой момент у меня могут вырасти когти и клыки, и я стану самой тьмой.
— Это не так, — говорит он. Он встает из кресла, застегивает окровавленный пиджак и делает шаг ко мне — проявление доверия или, возможно, желание смерти. — Я всю жизнь прожил с матерью, которая является настоящим монстром. Поверь мне, Виола, это не так.
Я смотрю на него сквозь свое горе и ярость, и выражение его лица становится мягким. Беззащитным. Я делаю глубокий вдох, и мои тени начинают истончаться.
— Я не хочу этих сил, — шепчу я — мое тайное желание с самого детства.
— Я знаю, — шепчет он в ответ, словно мы дети, делящиеся секретом на школьном дворе. — Я тоже.
Он тянется ко мне, берет мое лицо в обе свои руки в перчатках и наклоняет голову к моей, как будто хочет прижаться нашими лбами… но, конечно, он не может.
— Ты не монстр, Виола, — шепчет он, и его ртутные глаза пронзают тьму в моих. — Хотя, — добавляет он с ухмылкой, — как человек, который испытал на себе твой правый хук, могу сказать, что ты довольно свирепа.
Мои губы невольно приподнимаются в улыбке.
Долгий тихий момент мы стоим так. Я сжимаю его предплечья, а он держит мое лицо; ткань отделяет нас от настоящего прикосновения. Но пока этого достаточно. Это столько утешения, сколько каждый из нас может получить.
В конце концов я отстраняюсь и вытираю глаза рукавом свитера. Пытаясь найти способ сменить тему, я спрашиваю:
— Если твоя мать была таким монстром, как твой отец выжил рядом с ней?
Роуз делает шаг назад, сует руки в карманы и пожимает плечами.
— Думаю, когда-то мама могла быть доброй. Но, очевидно, это было до того, как я был… создан. Я этого не помню. Полагаю, вначале их отношения были по крайней мере сердечными.
— Но это не была любовь.
Роуз хмурится, поворачиваясь к столу, и начинает снимать свою запятнанную кровью верхнюю одежду.
— Какая-то ее форма. Хотя, возможно, есть слова получше. У них был брак по расчету. Про отца я бы сказал, что он… уважал мать, по крайней мере вначале. Но в основном он согласился жениться на ней, потому что она была принцессой небольшого королевства, которое до сих пор отказывалось войти в состав Арагоа, и их брак дал нам преимущество в войне. Но мать… про нее я бы сказал, что это была одержимость.
  
Я поднимаю брови.
— Одержимость?
Он кивает.
— Она была грозной женщиной. Она всегда получала то, что хотела, за исключением отца. Она так и не смогла полностью завладеть его вниманием, и это свело ее с ума. Она шла на все большие и большие ухищрения, чтобы угодить ему, и чем больше она преследовала его, тем больше он отстранялся. Она стала паразитом, пожирающим все, чем он был, саму его волю к жизни, пока он не стал… Что ж, уверен, ты помнишь, каким был ваш Король в последние месяцы.