Семь смертоносных шипов (ЛП)

Он фыркает:
— Умоляю, Синклер. Ты приметна, как павлин в женской юбке. Скажи, что тебе нужно, и я принесу все, что смогу.
Я раздраженно фыркаю:
— Если в Склепе есть что-то с рунами или с драконом Кастелль, мне нужно это увидеть. И, возможно, книги по магии. Я даже не знаю, как начать расшифровывать заклинание на книге.
Роуз кивает.
Я глубоко вздыхаю.
— Ну… и где мне спать? — спрашиваю я и тут же понимаю, что вряд ли можно было сказать что-то более неуместное.
  
Он приподнимает бровь, и жар на моих щеках становится еще сильнее. Я накручиваю выбившуюся прядь волос на палец, чтобы хоть чем-то занять руки.
— Можешь спать, где хочешь. Забирай кровать — я сплю мало, и мне вполне подойдет кушетка, — он отходит и направляется к пианофорте. — Располагайся. Книжная полка в твоем распоряжении. Уверен, тебе не терпится ее изучить.
Больше не глядя на меня, он садится за пианино и откидывает крышку над клавишами. А затем делает нечто совершенно неожиданное — снимает свои перчатки. Он медленно стягивает кожу, обнажая длинные бледные пальцы. Я снова замечаю, какие они изящные и красивые, словно руки художника. Видения, посетившие меня по пути сюда, возвращаются с новой силой: я представляю, как эти руки сжимают мои волосы, скользят по груди, поднимаются по бедрам, пока не впиваются в мои бедра.
Я осознаю, что пялюсь на него, и встряхиваю головой. Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного, этого жжения внутри. Ни с Коулом. Ни с кем. И на душе становится горько от мысли, что все это пустая трата времени, потому что с ним ничего невозможно. Мне нужно принять это и жить дальше, иначе боль станет невыносимой.
Я направляюсь к книжной полке и чуть не спотыкаюсь, когда он начинает играть. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть из-за его плеча. Мелодия…
Она мягкая и такая волнующая. Его лицо, пока он играет, благоговейное, умиротворенное — кажется, я впервые вижу у него такое выражение. Его глаза закрыты, словно он молится. Мой взгляд падает на его пальцы, когда они скользят по клавишам. Интересно, оставляет ли яд с его рук след на фортепиано? Удивительно, что кожа, которая так опасна, может создавать что-то настолько прекрасное.
Пока он играет, его тело движется в такт музыке, покачиваясь вперед-назад. Я же — словно застыла. Завороженная. Я могла бы умереть, слушая, как его мелодия окутывает меня.
И, глядя на эти изящные пальцы, убивающие одним своим прикосновением, я понимаю то, что должна была осознать еще несколько дней назад… Во мне началось нечто, что я уже не в силах остановить.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Роуз уходит, обещая вернуться с исследовательскими материалами для меня.
— И это все, чем ты будешь заниматься, пока тебя не будет? Искать книги, которые мне нужны? — спрашиваю я, приподняв бровь.
— Нет, — отрывисто отвечает он, пристегивая ножи к руке.
— И что еще подразумевает эта маленькая вылазка?
Он надевает пиджак и поправляет лацканы, прежде чем просто ответить:
— Охота.
И он уходит. А я остаюсь, чувствуя себя совершенно бесполезной в ожидании его возвращения — надеюсь, с охапкой книг. Каждый час, каждая минута кажутся сейчас невообразимо драгоценными. Но поскольку всему замку приказано оставаться в своих покоях, а стража рыщет в поисках мейг — в поисках меня, — поделать с этим особо нечего.
Я могу попытаться поспать, даже если еще не стемнело. Всю неделю я была беспокойна, так что мне лучше выспаться сейчас, чтобы провести ночь за изучением материалов, когда вернется Роуз. Я подхожу к кровати Роуза, проводя ладонью по толстому покрывалу, и представляю принца, спящего здесь в комфорте и роскоши.
Он сказал, что спит мало. Думаю, с такой жизнью, как у него, никто бы не спал.
Но… спать на кровати Роуза… Не знаю, смогу ли я заставить себя лечь под его одеяло, укутаться в простыни, в которых спит он. Не уверена, полезно ли это вообще для моего здоровья. Останутся ли на них следы яда, сочащегося из его кожи? Не погружусь ли я в смертный сон и просто не проснусь?
Я забираюсь поверх покрывала и заставляю себя лечь, поначалу вытянувшись, как струна. Но будь то из-за яда, или из-за истощения, или из-за аромата зимы и яблок, исходящего от ткани, я вскоре закрываю глаза и позволяю тьме поглотить меня.
Но сон мой беспокоен, и сны полны лица моего маленького брата. Я вижу руки на его шее, а затем чувствую их на собственной. И впервые за долгие годы, вместе с вечным чувством вины, в мою грудь прокрадывается горе: мне снится рука моего брата в моей руке и то, как он улыбался, пока мы играли.
Я просыпаюсь, задыхаясь, с комом тошноты в горле, вся в холодном поту. Я поднимаю руку, чтобы вытереть лицо, и понимаю, что на нем есть и слезы. Я плотно подтягиваю ноги и обхватываю их руками. Голая правда в том, что я в ловушке, и я ненавижу это. Я никогда не чувствовала себя более уязвимой перед тем, кем являюсь на самом деле.
Опасность.
Угроза.
Разве не в этом мой страх? Что именно поэтому Королева хочет моей смерти? Потому что знает, на что я способна. Потому что я — угроза: для принца, для королевской семьи, для всех.
Я всегда буду угрозой.
Я не могу не заметить, насколько похожи мои тени и проклятие Роуза. Но в отличие от меня, он контролирует свое проклятие. Он носит эти перчатки и ни к кому не прикасается. Может, он и в ловушке, но, по крайней мере, он никого не убил непреднамеренно.
Я не могу просто сидеть здесь и позволять своему разуму блуждать по темным тропам, пока жду Роуза. Мне нужно что-то делать. С раздраженным вздохом я свешиваю ноги с кровати и направляюсь к книжной полке.
Названия удивляют. Искусство и поэзия. Трагические пьесы. Эпические поэмы. Пожалуй, мне не стоит удивляться — как член Дома Берлез, Роуз сосредоточен на изучении гуманитарных наук. Мне всегда казалось странным, что человек, который кажется таким… нечеловеческим… любит гуманитарные дисциплины. Раньше я гадала, не выбрал ли он Берлез потому, что не совсем понимает людей и решил: возможно, время, проведенное за изучением искусства, поможет ему понять, как быть человеком — осознать такие вещи, как эмпатия, дружба, любовь. Теперь я знаю лучше. Я видела, что скрывается за его маской.
Мой взгляд падает на маленькую черную книгу. Она кажется знакомой — ее переплет потертый и без надписей. Я снимаю ее с полки и раскрываю. Внутри я нахожу стихи — точные, сложные сонеты на каждой странице. Это тот самый сборник поэзии, который Роуз забрал из библиотеки.
Я перелистываю страницы, и книга раскрывается на месте, отмеченном черной шелковой ленточкой.
Ленточкой, которая выглядит до боли знакомой.
Я держу её между двумя пальцами, и у меня отвисает челюсть. Я сразу же понимаю истину, но сердце отказывается в это верить. Это моя лента — та самая, которую я потеряла в тот день, когда Роуз представил меня своей семье и распустил мои волосы в коридоре. Он сохранил её.
Я смотрю на неё, на знакомый до боли истрепанный край. Он сохранил её… и спрятал в книге стихов.
Мне кажется, я искал тебя всю свою жизнь.
Странная смесь надежды и тревоги поднимается во мне. Я опускаю взгляд на страницу, где он оставил ленту в качестве закладки.
Я чуть не роняю книгу.
Потому что я узнаю этот сонет, особенно первую строку.
Сердце — владение зла.
Моя рука дрожит. Словно во сне, я возвращаю ленту на место и ставлю книгу на полку, как будто могу «развидеть» то, что увидела.
Это предложение — то самое, которое появилось в книге, когда мы с Сериз принесли её в лабораторию; предложение, которое, как сказал профессор Борхес, я «перевела слишком сухо», прежде чем отправить меня на казнь.
  
Роуз знает что-то, чего не знаю я. Теперь я уверена в этом.
И есть еще кое-что, в чем я уверена — мне нужны ответы. Я не могу оставаться в этой башне ни на минуту дольше. Если Роуз хотел обезопасить меня и спрятать в своей башне… Что ж, ему не стоило скрывать от меня информацию. Поэтому я использую свои тени единственным способом, каким они мне когда-либо служили — чтобы оставаться скрытой.