Семь смертоносных шипов (ЛП)

— Не знаю, но она сказала, что это срочно.
— Ви, — произносит Коул, и я заставляю себя посмотреть ему в глаза. — Я ничего не говорил декану Гомес.
— Что?
Он качает головой.
— Я ничего не сказал. Я… не смог.
Ком встает у меня в горле. Может быть, дело не в драке в Общем зале. Но я не могу представить, что еще могло заставить профессора вызвать меня в такой час.
— Я пойду, — говорю я, поднимаясь со своего места. — Бьянка, ты поможешь Сериз отнести Ваффлса обратно в мою комнату?
  
Глаза Бьянки немного расширяются, и она говорит:
— Конечно.
У нее за спиной Сериз прикладывает руку к сердцу и беззвучно произносит: «Ты лучшая».
Я подмигиваю ей, выходя из комнаты.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Ведьма. Ведьма. Ведьма. С каждым моим шагом я слышу ненависть в голосе Роуза, когда он прошептал это проклятое слово мне на ухо.
Может, я смогу с ним договориться? Это противоречит всем моим этическим принципам, но, возможно, у меня нет выбора. Есть участи гораздо хуже смерти, которые Королева могла бы уготовить девушке с магией в венах, у которой нет семьи, чтобы защитить ее.
Строго говоря, семья у меня есть, но я не видела их с тех пор, как они оставили меня в приюте, когда мне было пять лет. Они до сих пор живут где-то глубоко в пещерах, вырубленных в склоне горы за замком Арагоа.
Когда пришли Туманы, было мало времени, чтобы подготовить подходящие жилища для почти семнадцати сотен человек, ютившихся внутри замковых стен. Горожане бросились к безопасности замка, защищенного милостью Святых, и многие все еще оставались снаружи, когда ворота запечатали, обрекая их на то, чтобы вдохнуть яд, который пожирал их изнутри.
Когда стало ясно, что Туманы не рассеются в ближайшее время, возникла проблема с жильем. Правящий класс загнал всех простолюдинов в помещения для слуг, что было нелепо. Сотни людей, живущие друг у друга на головах, как тараканы. Поэтому простой народ нашел свое решение — шахтеры проложили путь в склоне горы, чтобы создать больше пространства.
Это не было идеально. Пещеры были темными и кишащими болезнями, но Королева и знать в основном предоставили тех, кто там жил, самим себе.
И все же, это было благословением Святых — попасть в Ванденберге, где у меня могли быть окна и настоящая кровать, чтобы спать. Так мало детей низкого происхождения принимают туда, и мы должны заслужить свое место, в то время как знатным студентам, таким как Роуз, оно достается без малейших усилий. Большинство студентов происходят из дворянских семей, чьи деньги и гордость требуют обучения в этой школе, продолжая следовать традициям сотен лет, как будто общество вокруг нас не рушится, пока Туманы клубятся за нашими дверями, а люди вцепляются друг другу в глотки. Когда-то Ванденберге был жемчужиной просвещения на континенте, куда стремились самые многообещающие студенты из каждой страны — и, естественно, те, чья кровь была достаточно богатой, чтобы требовать этого права. Мои профессора говорят, что нынешняя школа — лишь тень того, чем она была раньше.
Наконец, я вхожу в библиотеку и делаю вдох, останавливаясь на мгновение и задирая голову, чтобы рассмотреть аркбутаны высоко над головой. Три этажа книг — чудесных, великолепных книг — опоясывают читальный зал в центре. Этот устремленный ввысь потолок — самое близкое к открытому небу, что я когда-либо видела, но в темное время суток я едва могу его разглядеть. Газовые лампы плохо пробиваются сквозь тени в этот ночной час.
Я иду по темному коридору за главной стойкой и нахожу кабинет профессора Борхес.
Я стучусь, и из-за двери доносится хриплый голос: «Войдите».
— Добрый вечер, профессор, — говорю я, переступая порог.
Профессор Борхес почти целиком поглощена своим массивным дубовым столом и креслом с высокой спинкой. Она вглядывается в меня через круглые очки, ее седые с проседью волосы дико обрамляют плечи.
Ее кабинет большой, но настолько захламленный, что кажется тесным — стопки книг и бумаг усеивают пол в каждом углу, а полки завалены книгами, флаконами и другими странными предметами: гниющими зубчиками чеснока, массивным конским черепом и тем, что похоже на высушенную тушку кошки. Я никогда ни о чем не спрашивала. Кажется, так безопаснее.
— Виола. Я хотела поговорить с тобой о… — она делает паузу, ее глаза мельком смотрят на дверь, — …твоем последнем экзамене.
Я хмурюсь, садясь перед ее столом.
— Оу, — это все, что я могу сказать. Неужели это только из-за экзамена?
Ее тонкие пальцы перебирают бумаги, пока она не находит мою работу и не протягивает ее мне.
— Твоя работа тщательна, но переводы выглядят сухими, — говорит она, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на коленях.
Я напрягаюсь. Мои переводы были идеальны. Я перепроверяла их трижды.
— Сухие, — повторяю я, стараясь говорить вежливо.
— Слишком дословные.
Я знаю, что означает «сухие».
— Я… прошу прощения. Я не понимаю. Они неверны?
— Технически — нет, — говорит профессор, — но быть верным недостаточно. В них нет души.
Души. Я прикусываю язык, чтобы не сказать того, о чем думаю. — Разве я не должна передавать смысл текста таким, какой он есть?
Профессор поджимает губы. — Любой перевод предполагает интерпретацию, мисс Синклер. Я дала вам возможность, которой нет ни у одной другой студентки, позволив работать над проектом «Гиверния», и качество вашей работы должно соответствовать этой привилегии.
— Разумеется, — соглашаюсь я.
Я проводила свободное время, помогая профессору с проектом для Короны — переводом древних рун, которые когда-то были основным письменным языком Гивернии, полуострова, ныне занятого Королевствами Арагоа и Кастелль.
Профессор Борхес усердно искала утраченную «Книгу Шансов», древний магический текст. Она была потеряна столетиями, превратившись в предмет обсуждения легенд и мифов. Но недавно интерес к ней вспыхнул с новой силой из-за Туманов. Все книги по магии были уничтожены в конце Арагоа-Кастелльской войны, оставив Королевство беззащитным перед клубящимся ядовитым туманом, плотным, как камень, который давит на стены замка. Поэтому, когда профессор Борхес в своих исследованиях обнаружила, что «Книга Шансов» описывает времена, когда Туманы приходили прежде, и способ их рассеяния, она немедленно отправилась к Королю и Королеве. Они дали ей разрешение на поиски текста, но даже если бы она его нашла, все знали, что книга написана на гивернийских рунах. Никто не мог перевести их веками, пока профессор Борхес не начала делать прорывы в своей работе. Именно над этим профессор и пригласила меня работать с ней — найти способ для нас покинуть замок, начать выращивать урожай, путешествовать, снова жить под солнцем. Нет ничего важнее.
Профессор Борхес снова бросает взгляд на дверь, а затем возвращает внимание ко мне, постукивая длинным пальцем по моей бумаге. Я моргаю — раз, другой.
— Извините. Я все еще не понимаю, что не так.
Она фыркает, придвигает бумагу обратно, поправляет очки и читает вслух: — «Сердце — обитель зла».
Я киваю. Это строка из очень старого арагоанского стихотворения. И это точный перевод.
— Ты действительно считаешь, что это лучший перевод? — спрашивает она, глядя на меня поверх оправы очков.
Хотя я знаю, что перевод верен, выражение ее лица заставляет меня сомневаться в себе. Она сужает глаза, глядя на меня с такой интенсивностью, будто я должна понять что-то значимое, что находится прямо у меня под носом.
Она выдыхает носом и качает головой. — Гениальная девочка. У тебя блестящий ум, Виола.
— Спаси… —
— Но глупое сердце.
  
Я ошарашенно смотрю на нее. — Мэм…
— У меня кое-что есть для тебя, — говорит она, словно не заметив, что я говорила. Она тянется к ящику стола и достает небольшую книгу в черном кожаном переплете. Она кладет ее на стол.
На лицевой стороне книги — серебряная печать: лев в короне, знакомый символ Королевства Арагоа. Но лев обвивает весьма необычного дракона, чьи глаза сияют как алмазы, а в узловатых когтях он сжимает скипетр. Я беру книгу, вглядываясь внимательнее. Вокруг печати — растительный узор, и среди листвы скрыты четыре символа, вплетенные в сложный узел — гивернийские руны. Весь дизайн выглядит странно… агрессивно, тревожно, неправильно. Мое сердце сжимается при виде этого, словно я заглядываю в пасть хищника.