Семь смертоносных шипов (ЛП)
В королевстве, где мы можем питаться только тем, что выращено и разведено внутри этих замковых стен, еды критически мало. Для тех из нас, кто не принадлежит к знати, это означает ежедневный рацион из овсяной похлебки, грибного чая и корнеплодов.
Голод делает людей отчаянными. Бедность делает их мятежными. Королева знает это и переключает их внимание на еретиков вроде меня, чтобы они не смотрели на нее саму. Меня приговорят к виселице, если кто-то хотя бы заподозрит, что я могу быть мейгой.
И теперь… Роуз может знать. Из всех людей в Королевстве именно тот человек, который ненавидит меня без удержу и причин, может знать мою тайну, — единственный человек, обладающий властью что-то предпринять с этой конфиденциальной информацией. Дерьмо.
Сериз подходит ближе и кладет голову мне на плечо.
— В твоей магии нет ничего плохого, — тихо говорит она.
— Это не имеет значения.
— Имеет. Ты же не могла ничего поделать…
Я свирепо смотрю на нее. Она виновато косится на меня:
— Прости.
Сериз не понимает. Она понятия не имеет, каково это — когда вся твоя жизнь зависит от сохранения тайны. Я родилась с тенями в костях, и они не принесли мне ничего, кроме страданий. Если бы я могла высекать хотя бы язычок пламени вместо тени, это по крайней мере помогло бы мне читать в темноте. Согревало бы меня. Позволило бы зажечь свечу. Но на что способны тени? Эти осколки ночи не делают ничего, кроме как заставляют меня прятаться и загоняют в жизнь, полную страха.
Но я не могу злиться на Сериз. Она единственный человек, которому я когда-либо доверяла настолько, чтобы рассказать о тьме внутри меня, — единственный человек, которого я подпустила достаточно близко. Я не могу сказать точно, почему поняла, что могу доверять Сериз, после того как все остальные доказали свою ненадежность. Даже собственные родители бросили меня, когда узнали, кто я такая. Но не Сериз. Никогда не Сериз.
Она мягко хлопает меня по плечу.
— Пойдем, — говорит она, беря меня за локоть. — Давай нальем тебе чашку чая.
Она уводит меня из Общего зала, и пока мы идем, я заставляю себя не смотреть на то, что маячит на периферии моего зрения.
В высоком окне корпуса Берлез, выходящем на Общий зал, сквозь створчатые окна всматривается бледный серый призрак маленького мальчика, устремив на меня мрачный взгляд. И он плачет.
День становится только хуже.
Атмосфера в Ванденберге была напряженной и гнетущей со дня смерти Короля в Канун Дня Всех Святых. Занятия продолжались в обычном режиме, но голоса звучали тише, смех стал сдержаннее, а слухи распространялись за чашками чая в общей гостиной поздними вечерами. Люди гадали, как Король мог умереть так внезапно, почему никому не сказали, от чего он скончался, и что еще предпримет скорбящая, безжалостная Королева, помимо продолжения своего крестового похода против мейг.
После маскарада в Канун Дня Всех Святых смерть словно повисла в воздухе, и в тот вечер в общей гостиной дома Берлез мрак ощущался физически.
Я сижу у очага с Сериз и Коулом, свернувшись калачиком на диване. Ваффлс тихо дремлет у меня на коленях рядом с домашним заданием. Я пытаюсь сосредоточиться на переводе для моего продвинутого класса древнего арагоа, но уже десять минут смотрю в один и тот же абзац, крутя в пальцах цепочку своего медальона.
Все дело в том, что последние несколько минут бедро Коула лениво касается моего, и я никак не могу перестать об этом думать. Похоже, на его концентрацию это не влияет. Они с Сериз болтают о своих теориях относительно смерти Короля, как часто делают в эти дни они и многие другие, словно он совсем не чувствует тепла наших тел сквозь школьную форму.
— Ну, я думаю, это было сердце, — говорит Сериз. — Он ведь был склонен к приступам ярости, не так ли?
Она вытягивает свои длинные ноги на ковре, опираясь спиной на кресло. Ее брюки заправлены в сапоги, рукава школьного пиджака закатаны до локтей, а галстук небрежно висит на шее. Сериз высокая и гибкая, ее темные волосы убраны в строгие косички, глаза острые и веселые, когда она смотрит на Коула и меня, время от времени поглядывая на наши соприкасающиеся колени, а затем снова на меня.
— Возможно, — отвечает Коул. Мое сердце странно трепещет от того, как свет огня подчеркивает его волевой подбородок. Он снимает очки и вздыхает, протирая их краем рубашки, при этом сдвигая ногу ближе к моей… пододвигаясь ближе.
— Может, это был Охотник, — говорит Сериз с лукавой усмешкой.
Коул стонет, а я улыбаюсь. Сериз не верит всерьез, что Королева могла принудить своего предполагаемого личного убийцу разделаться с Королем, но это теория заговора, которую она обожает, чтобы поддразнивать Коула.
— Только не снова, — говорит он, откидывая голову на спинку дивана.
— Все знают, что они не ладили. А Король уже целую вечность был наполовину безумен. Может, ей надоело видеть некомпетентного человека у власти, когда она считала, что справится лучше.
— Не то чтобы она справляется лучше, — бормочу я.
— Ты забываешь, что самое простое объяснение часто является верным. Король не был здоров. Скорее всего, он умер от болезни, — спорит Коул.
— Удобное прикрытие для убийства, — парирует Сериз.
— Святые небеса, ты невыносима. — Коул проводит рукой по лицу, выражая досаду, пока Сериз улыбается как сущее наказание.
— Над чем это ты работаешь? — перебиваю я, глядя на какую-то маленькую золотую вещицу у Коула на коленях.
Он обожает мастерить — у него всегда есть какое-нибудь новое приспособление, над которым он корпит. Они с Сериз учатся в доме Марке-Блан, факультете для студентов, которые планируют связать жизнь с наукой. Ванденберге с раннего возраста направляет студентов на карьерные пути, стараясь сделать их максимально полезными как можно быстрее.
У дома Марке-Блан есть своя общая гостиная, но они предпочитают проводить вечера со мной в доме Берлез — факультете гуманитарных наук и искусств. Наша гостиная гораздо уютнее: мягкие кресла и диваны, обитые тканью цвета «синий Берлез», шахматные столики, книжные полки от пола до потолка, занимающие все стены, и даже пианино, погребенное под исписанными страницами недописанных мелодий, стопками книг и застывшими каплями воска.
Коул поднимает небольшой предмет, чтобы я могла его разглядеть.
— Это ключ, — говорит он, протягивая его мне.
Это странная вещица. Я верчу ее в руках, проводя подушечками пальцев по ряду невероятно крошечных шестеренок на головке ключа.
Коул наклоняется, указывая на него, и я чувствую его дыхание у себя на шее.
— Он может открыть любую дверь, — шепчет он.
— Это чудесно, — говорю я, глядя на него снизу вверх.
Он криво улыбается мне, и мне кажется, что мое сердце замирает на целый удар. Сериз прочищает горло, и Коул моргает, отводя взгляд. Он забирает ключ из моей руки.
— Спасибо, — бормочет он.
Дверь в гостиную за нашими спинами открывается, и голова Сериз вскидывается, выглядывая из-за спинки дивана. На ее лице появляется самоуверенная ухмылка, которую я слишком хорошо знаю, когда она напевает:
— Привет, Бьянка.
Девушка с пышными светлыми волосами, которая мгновение назад целеустремленно шла в нашу сторону, останавливается при приветствии Сериз.
— О. Привет. — Неоспоримый румянец окрашивает ее бледные щеки, и ухмылка Сериз становится шире. Я закатываю глаза. Беспощадная кокетка.
— Виола, профессор Борхес прислала меня за тобой, — говорит Бьянка.
— Что, прямо сейчас? Зачем?
Профессор Борхес — мой научный руководитель, но у нас не назначена встреча. К тому же уже давно стемнело. Мои мысли тут же перескакивают на потасовку с Роузом в Общем зале, и я борюсь с желанием взглянуть на Коула. Должно быть, он сказал декану — в конце концов, это было правильное решение. Я нарушила школьные правила. Всем было бы хуже, если бы он промолчал. Но если дело в этом… почему меня зовет мой куратор, а не сама декан?
Бьянка пожимает плечами.