Семь смертоносных шипов (ЛП)

Поверх своей формы я натягиваю свитер с нашивкой Ванденберге на груди, а затем начинаю охоту за туфлями под кроватью. Вместо них рука нащупывает изношенную шерстяную домашнюю туфлю, и я стону.
— Что это такое? — говорю я, размахивая слюнявой, разодранной туфлей перед мордой Ваффлса, который развалился вверх тормашками на моем опустевшем месте в кровати. У него хватает наглости смотреть на меня своими большими грустными глазами, и я сверлю его взглядом. — Мне стоит переименовать тебя в Демонического Ваффлса.
  
Он тычется носом мне в руку, я сдаюсь и чешу его за ушами.
— Ты маленький адский зверь.
Я надеваю свои, к счастью, не пострадавшие школьные туфли, смутно размышляя, смогу ли я уговорить Роуза включить новые тапочки в его предложение об одежде, достойной его невесты. Если уж мне приходится терпеть такое количество времени с ним, то я могла бы хотя бы получить от этого свои выгоды.
Хотя, должна признаться, вчера вечером он был… менее отвратителен. На самом деле, вполне терпим. Лишь слегка раздражал. Я вспоминаю, как он держал мои волосы, пока меня рвало ужином в урну. Это было почти по-джентльменски. Если бы я была щедра, я бы назвала это добротой.
Я качаю головой, направляясь в общую комнату. У меня и так полно забот, чтобы еще анализировать перемены в поведении Роуза.
Я думала, что в этот ранний час общая комната будет пуста, но это не так. Коул сгорбился над столом, на котором на кожаной салфетке разложены различные металлические пружины, гайки и болты. Я удивлена, увидев его. На сей раз я его не искала. Он всегда был жаворонком, и мы часто встречаемся в моей, куда более уютной, общей комнате, чтобы вместе делать домашку в утренние часы тишины.
— Утречка, — говорит он бодро. Он отпихивает ногой стул. — Иди, садись.
Я падаю на сиденье, и Ваффлс запрыгивает ко мне на колени. Общая комната залита розоватой дымкой — утреннее солнце с трудом пытается пробиться сквозь Туманы. Мне кажется, что в это время суток Туманы почти прекрасны. Вся сцена выглядит до жуткого обыденно, будто последние несколько дней моей жизни не были медленным маршем к эшафоту.
— Ну, — говорит Коул, используя инструмент, чтобы обернуть одну металлическую деталь вокруг другой. — Есть успехи с проектом для профессора Борхеса?
— О, — говорю я, почти забыв, что вчера поделилась с ним книгой. Вчерашний обед кажется чем-то, что было вечность назад. — Хм, не особо. Хотя я действительно выяснила, что твой отец был прав насчет перемирия. Война почти закончилась мирно.
Плечи Коула немного опускаются.
— Да. Жаль.
Он снова склоняет голову над своей работой, и я замечаю, как утреннее солнце подсвечивает янтарный оттенок в его волосах. Я достаю из сумки одну из книг, взятых из семейной библиотеки Роуза, и открываю её у себя на коленях.
— А что еще твой отец об этом помнит? — спрашиваю я как бы невзначай.
Коул пожимает плечами, не сводя прищуренных глаз с крошечных инструментов в руках.
— Он говорил, что даже в быть студентом Ванденберге была мощная поддержка идеи мирного договора. Он состоял в какой-то студенческой организации, которая боролась за мир.
— Правда?
— Ага. Не помню, как она называлась. Но он говорил, что даже сам Король состоял в ней вместе с ним, когда был студентом. Ну, знаешь, еще до того, как стал Королем и все такое.
Моя голова резко вскидывается от книги. Молодой принц Александр Рокелар состоял в студенческой организации, боровшейся за мир? Но ведь дед Роуза в это время вел войну с Кастеллем. Если Александр боролся за мир, разве он не должен был держать эту информацию в секрете?
Я бросаю взгляд на стену с книгами под окнами. На самой верхней полке стоит дюжина переплетенных в кожу ежегодников, хранящих списки учеников каждого выпуска дома Берлез на протяжении веков. У каждого дома есть свой набор. Я знаю, что Александр Рокелар был членом Берлез — дома любят хвастаться своими знаменитыми выпускниками, особенно королевских кровей. Мне вдруг стало ужасно любопытно взглянуть на подростка Александра. Принца Александра, тайного борца за мир.
Я подхожу к полке и взбираюсь на стремянку, стоящую перед ней, и… все равно не дотягиваюсь.
— Что ты ищешь? — спрашивает Коул, подходя следом.
— Мне просто кое-что любопытно, — бормочу я, вытягиваясь. Теперь я стою слишком высоко, чтобы держаться за стремянку, поэтому упираюсь локтем в книжную полку для равновесия и вожу пальцами по золотым датам на корешках. Нахожу нужный том с записями за годы окончания войны и тянусь высоко вверх, пытаясь подцепить книгу кончиками пальцев.
Книга перевешивает, подается вперед и начинает падать прямо на меня. Моя нога соскальзывает…
— Ви!
Я лечу со стремянки. Книга болезненно ударяется о мое плечо, а чьи-то руки обхватывают меня за талию.
Слышится громкий «уф» — это Коул встречается с полом, а я встречаюсь с ним, приземляясь прямо сверху.
— Святые, мне так жаль, — говорю я, разворачиваясь и приподнимаясь на четвереньки.
— Вс-всё в порядке, — морщась, говорит Коул, опираясь на локти. При падении у него с лица слетели очки, и его расфокусированные глаза встречаются с моими.
Наши лица сейчас ближе, чем когда-либо, и я внезапно замираю. Солнце и огонь из камина окрашивают зелень его глаз в мшистый оттенок. Интересно… такие ли они были по цвету, как трава до прихода Туманов? Или еще зеленее?
Мой взгляд падает на его губы, и на мгновение, почти по привычке, я задумываюсь, каково было бы его поцеловать.
Коул моргает, прочищает горло и садится. Я подаю ему очки, он поправляет их на переносице.
Я улыбаюсь.
— Спасибо, что смягчил мое падение.
— Я бы сказал «обращайся в любое время», но, думаю, ты могла сломать ребро.
Я тихо смеюсь, и мой взгляд падает на книгу. Я кладу ее себе на колени и быстро листаю к групповым фотографиям тех лет, что пришлись на конец войны.
— В каком году твой отец учился в Ванденберге?
Коул называет год выпуска. Я переворачиваю страницу, и мой взгляд тут же цепляется за старую фотографию — я знаю, это именно то, что я искала.
Четыре ряда студентов Берлез, почти втрое больше, чем нас сейчас. Их выражения лиц серьезны, но я вижу, что их одежда новее, а в телах чувствуется крепость и здоровый блеск. А еще позади них видны резкие тени — те, что могут быть созданы только настоящим, чистым солнечным светом. Фотография сделана на улице, где под их ногами, должно быть, были свежий воздух и трава. От этого зрелища мое сердце болезненно сжимается.
Но мой взгляд почти мгновенно приковывает один конкретный юноша в первом ряду. Мне не нужно читать список имен под фотографией, чтобы понять: это принц Александр. Его лицо знакомо каждому в Королевстве, оно узнаваемо даже в этом юном возрасте. Рядом с ним стоит другой симпатичный парень, и их позы выдают близких друзей. Их головы подняты высоко, выражения лиц уверенные, даже дерзкие. А рядом с ними — строчка текста, написанная размашистыми, выцветшими чернилами:
Кость. Кровь. Дыхание. Укус. Fiat tenebrae.
Я перестаю дышать. Вскакиваю на ноги, подхватывая тяжелую книгу.
— Виола? — спрашивает Коул, тоже поднимаясь.
— Мне — мне нужно идти, — говорю я, не утруждая себя поиском более убедительного предлога. — Увидимся позже, — бросаю я через плечо и несусь по коридору, оставляя Коула стоять у книжного шкафа с озадаченным выражением лица.
Роуз не открывает дверь своей комнаты. Я колочу в неё громче, не заботясь о том, что еще слишком рано для его избалованной…
— Синклер?
Я резко разворачиваюсь
— Роуз стоит в паре дюймов за моей спиной. Я едва не подпрыгиваю от неожиданности. Он уже одет и выглядит так, будто встал несколько часов назад: ледяные светлые волосы, как всегда, идеально уложены, лишь одна прядь падает на лоб, темная бровь вопросительно приподнята. Видя его прямо перед собой, я вынуждена столкнуться с тем, что игнорировала со вчерашнего вечера: даже если мы переживем это, мне придется выйти за него замуж. От этой мысли дыхание перехватывает, а кольцо Рокеларов на пальце кажется неподъемным грузом.