"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
— 18 тысяч и 852 рубля, — подвел он итог. — Это в серебре?
Царевич кивнул. А Дёмка принялся дальше чиркать. Артемий-Ивашка понимал, почему. Монеты российские на Амуре водились. И перечеканенные старые ефимки и новые, что с клеймом. Конечно, ни те, ни другие на рубль не тянули. Ибо в стакопеешном рубле положено быть не менее 10 золотникам серебра (если точнее, 45 граммов — прим. автора). А в ефимке, даже необрезанном, тех золотников примерно 7. Только Дёмка сейчас даже не в ефимки переводил. Совсем мало тех было в Темноводье. Даже меньше, чем никанских лянов. Те, потяжельче ефимков, да не сильно — всего 8 золотников. Хотя, ляны вообще штука ненадежная — вес у их в разных частях Никани разный, и доля серебра такоже разнится.
Да и не выйдет этими лянами рассчитаться. Ведь азияты эти — что богдойцы, что никанцы — страшно над своим серебром трясутся и не любят его на вывоз отдавать. Потому по Амуру больше ходят медные да бронзовые дырявые монетки: муньки чосонские и вэньки никанские. Так что, если по всему Темноводью пройтись, вряд ли, выйдет собрать столько серебряных лянов, чтобы севастократора содержать. Это ж 23 тысячи лянов! Значит, один возможен способ оплаты — золотом. И Дёмка, бубня под нос свои расчёты, то подтверждал.
— Серебро общим весом выходит почти 53 пуда… — он поднял голову и вопросительно покосился на Ивашку. — А почём у нас золото на ярмарке ныне шло?
Злой Дед пожал плечами. Но, конечно, он знал!
— Коли шихта да песком — то одна к двенадцати шла. А ежели отлитое золото — то одна к пятнадцати. Могло и выше.
— По пятнадцати сочтем! — решительно черканул по бумажке Большак. — Выходит… Три с половиной пуда золота.
Черноруссы озадаченно посмотрели друг на друга. Немалые деньжищи. Особливо, когда Хехцирская ярмарка все излишки выбрала.
— Я дам тебе два пуда, Пётр Алексеич, — решился, наконец, Демид. — Того, по твоим же словам, должно хватить более чем на полгода. Ежели у тебя самого есть что-то — то и год протянете. А там уже пора старательская начнётся.
— Яко ты складно всё посчитал, Большак! — царевич, казалось, забыл о деньгах, поедая глазами Дёмкины листочки.
— Это числа, — улыбнулся Демид. — Особые значки такие.
— То я ведаю, — фыркнул Петрушка. — Тиммерман меня цифири обстоятельно обучил. Но то, как ты споро большие величины исчисляешь — мне незнакомо.
— Отец так научил. А я Большаком токмо и делаю, что считаю. И когда отец на Черной реке верховодил — тоже помогал ему счислять.
— Научишь меня? — малолетний царевич всем телом подался вперёд.
— Конечно… — слегка растерялся Демид. — Только что по казне-то?
— Приму два пуда, — отмахнулся, как от неважного севастократор. А потом повернулся к Ивану Нарышкину и сказал совсем другим голосом. — А по остаткам казны я опосля особо всё обговорю. Думаю, сыщется.
Так новый Ряд и подписали.
…В чернорусские земли продвигались медленно. Демид отправил домой с вестями (и тайными наставлениями) два дощаника, куда посадил большую часть людей Индиги и Ивашки (хотя, сам Злой Дед заявил, что останется «присматривать» за московитами). На освободившиеся места сели солдаты-бутырцы и имевшиеся при севастократоре женщины и дети. Самой главной средь оных оказалась мать царевича Наталья Нарышкина (тут-то Ивашке сразу ясно стало, откуда при севастократоре ажно четыре боярина Нарышкина). Пётр взял с собой и мать, и младшую сестрёнку — тоже Наталью. Озорная девка была норовом схожа с братом, токма повеселее. Оно и понятно, сослали прочь от Москвы их обоих, но с Петра ещё и спрос держать будут.
Вообще, двор севастократора был весь какой-то… «детский». Вроде бы, и Нарышкины — братья уже немолодой царицы, но они все оказались заметно моложе царёвой вдовы. Старшому Ивану — едва-едва три десятка лет; а Лев, Мартемьяшка да Федька — сущие пестуны. Токма не при мамке, а при перезрелой сестрице. Да и прочие…
Поспрашав стрелков Бутырских, драконовский атаман вызнал, что даже дружные с младшим царевичем бояре с ним на восход не поехали. Боярин Михаил Долгоруков послал сына Владимира 25-ти лет, думный дьяк Никита Зотов — сына Василия 21-го года. И так далее. В летах была только немчура: учитель Петра Тиммерман, корабельщик Брандт, бомбист Зоммер… И, конечно, енерал Гордон. Этот Патрикей дюже понравился Ивашке: тихий, спокойной, словечка лишнего из него не выжать — а все бутырцы при ём, как шёлковые ходили.
Кажна речушка стопорила ход московской «орды», приходилось челноком гонять дощаники, перевозя людишек. Но всё ж, до серьёзных холодов дотащились к Темноводному. Город встретил «орду» с настороженностью. Но всё же согласились людишки принять в тепло баб, детей да хворых. Добавили лодок — и уже вся рать московитов отправилась к устью Шунгала-Сунгари. Однако, севастократор там не остался.
— Желаю посетить Болончан.
Мальчишка, видать, решил, что, коли, Большак из Болончана, то там и есть стольный град. Отговаривать великого севастократора не стали, взяли с ближними боярами да Преображенской сотней. Благо, крюк не велик.
Что сказать, озеро Болонь гостей впечатлило, а вот «стольный град» — нет. Но то — беда московитов с их ожиданиями. Дёмка шалопай спрыгнул с дощаника самым первым, ещё и концы на мостки метнуть не успели. Соскочил вместе со своим котярой — и в тот же миг в него врезался своей лобастой головой племяш Санька. Старшенький отпрыск Маркелки-Муртыги в отца пошёл лишь круглостью лика, а так — весь в мать. Даже волос тёмно-русый, без воронова отлива.
Санька стиснул дядьку в объятьях, а потом что-то бурно заболтал и потянул Большака за собой. И тот, позабыв о высоких гостях, легко дал увлечь себя, растворился в шумной толпе.
«Правитель, едрить его!» — выругался старик и понял, что выгуливать мальчишку-царевича придётся ему.
Мостки скрипели под тяжестью гостей, любопытная болончанская толпа подавалась назад, но не расходилась. И то, когда ещё на живого царевича поглазеть удастся. А потом…
Артемий-Ивашка со своими разболевшимися коленками застрял на дощанике, и после проклинал себя за то, что не поспел вовремя.
Юный Пётр с почти такими же малолетними ближниками ещё озирался на пристанной площади, как вдруг толпа стихла и расступилась. А по пустоте прямо на севастократора шла… ведьма. Ну, а как могли московиты ее восприять? Старая оплывшая баба с одутловатым лицом. С растрёпанными и шелохающимися на ветру полуседыми космами. С глазами навыкате и грязными щеками в бороздках от запекшихся слёз.
Ведьма шла на московитов шатающейся походкой, она тычила в них одутловатыми пальцами и блажила:
— Убийцы! Пошто пришли к нам, тати ночные! Прочь! Подите прочь, убийцы!
Шла прямо на них, ничего не боясь. Ровно безумная. И болончанцы — все как один — не решались её приостановить.
Ведь Княгиня шла.
А московиты видели ведьму. Инда вообще старую бабку, из ума выжившую. Петрушка-малец со своими малолетними дядьями нервно так рассмеялся, да и выкрикнул, хорохорясь:
— Поди прочь, блаженная! Иди на паперть, тамо подают!
Загоготали бояричи, а ладный-складный Мартемьяшка с щегольским чубом даже подшагнул и сапожком своим сафьяновым ведьму в пыль и опрокинул. Не сильно, без злобы, смеху ради…
А весь Болончан, обомлев, ахнул.
Ивашка уже спешил. Уже узрел, как близится непоправимое; уже расталкивал гребцов — но не поспел. Челганка лежала в площадной пыли и рыдала:
— Убили! Убили Сашику…
А потом всё совсем уж плохо стало. Разметав толпу, к матери рванул вернувшийся Дёмка. Пал на колени, подобрал её, прижал к себе, а та пуще прежнего завыла:
— Осиротели мы, Дёмушка! Убили… Убили Сашику! И в наш дом пришли!
«Надо же, — крякнул Злой Дед. — Прияла, наконец, смерть Дурновскую… И надо же, что прям нынче…».
Дёмка зыркал на царевича с боярами зверем диким — Ивашка и не помнил, чтоб видал у Большака такой взгляд. Рядом шаром надулся Амба и шипел; ещё не понимая, где враг, но чуя ярость Демида.
«Вот он чёрт, — озарило вдруг старого атамана. — Разметал, подлец, паутину-таки».