"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
Дёмка еле заметно выдохнул. Кажись, этого он ждал.
— Получишь ты землю, Пётр Алексеич, — и полез куда-то в закрома одёжи своей. Вынул оттуда лист пергаментный, сложенный вчетверть, и распластал его по столу.
— Вот она, Русь Черная, — принялся Большак водить по чертежу пальцем. — Вот Амур — Черная река. Вот ее притоки. Вот хвост — Шилка с Аргунью. А вот тут — у Албазина — мы с тобой находимся, Пётр Алексеевич. Теперича смотри!
Его палец пополз по линии реки вниз и вправо, а опосля вообще ушёл в подбрюшье чертежа. Старый атаман уже догадался, куда этот палец уткнётся, и только крякнул удивленно.
— Во даёт! — не удержавшись, прошептал Ивашка.
— Вот земля тебе, севастократор. К югу от Амура. Была у нас свара с богдойским царем, и эту землю мы у них примучили. По чести скажу: самые лучшие тут земли. Чёрные, жирные. Тепло; через всю страну большая река Сунгари течёт; есть леса, есть луга, есть поля под паром, есть целина. Весь край окаймлён с юга и запада горами, с полуночи — Черной рекой, с востока — речкой Уссури.
— А сколь велик тот край? — вперёд царевича влез Иван Нарышкин.
— С востока на запад — более трехсот верст. С севера на юг — более сотни. Земель там в избытке: всё, что сможете взять — ваше.
Московиты враз оживились. А Злой Дед не сводил сияющих глаз с Дурновского сынка.
«Ну, удумал! И ведь ни слова кривды не сказал. Да, и край теплый, и земли лучшие, и полно её. А почему полно? Так ушли оттуда почти все. На весь край и тысячи людишек не наберётся, не считая Таваньского острожка. А вокруг — Великая Цин! Тревожное и опасное соседство. Получается, что защита самых грозных рубежей Руси Черной ляжет на севастократора. Учуят ли московиты подвох?».
Московиты учуяли. Правда, не тот, о коем думал Артемий-Ивашка.
— Много ли сёл на тех землях, и многолюдны ли они? — продолжил расспрос старший Нарышкин.
— Людей там немного, — спокойно ответствовал Демид, а потом вдруг понял, о чём именно спрашивает боярин и, враз помрачнев, резко добавил. — Нет. Вы получите только землю. И только ту, что людишками не занята. Я же говорил ранее: у нас землёй володеет тот, кто на ней трудится. Каждый сам хозяин своей земли.
— Что ты мелешь, Большак? — царевич теперь не ярился, но глас его звенел недобрым звоном. — Ты, что ли, хочешь, чтобы бояре мои сами поля пахали? Они несут великую службу мне, и я намерен одарить их землями, что приносят большие доходы.
Демид лишь пожал плечами.
— Все, кто приходят на Русь Черную — хоть из Сибири, хоть из Чосона, хоть из Никани — все рады и одной земле. Вы первые нос воротите. Прости, Пётр Алексеич, рад бы тебе помочь, да не выйдет. Люди у нас вольные. И крепости в Темноводье не бывать. А бояре твои могут брать людишек в наём. Или из своих земель крестьян выписывать… Или, можа, стрелков ваших на ту землицу сажать.
От последних слов зело нахмурился енерал Гордон. Доселе он, в отличие от боярства, был весьма спокоен. Понятно: этот немец за плату служит, на что ему поместья и вотчины! Но отдавать своих людишек боярам он, кажись, не намерен.
«А может и впрямь эти бояре своих холопьев сюда перевезут? — возрадовался в душе старик. — От то было бы славно! Пополнилась бы земля чернорусская новыми душами. А холопство… Вода Черной реки его на раз смывает. Главное, чтобы бояре о том подольше не проведали».
Но, похоже, московиты слабо верили в возможность доставки на Амур многих сотен крестьян. Они ведь сами проделали этот путь через всю Сибирь и отлично понимали, как то непросто.
— Много ли народу живет на Руси Черной? — вопросил малолетний севастократор.
— Русских людей — тысяч с десять-двенадцать. Дауров — пашенных и конных — тоже около десяти тысяч. Прочих народов и народцев — орочонов, нани, ламутов, гиляков, удэ, воцзи, куру — может, еще тысяч десять. Есть такоже лихие люди, старатели воровские — но кто им счёт ведёт?
— Тридцать тысяч душ на всю эту землю? — Петр пытливо вгляделся в чертеж. — Как мне видится, нехватки в земле для них нет. Разве придут они к моим боярам внаём?
— Как позовёте, — пожал плечами Демид. — Я же вправду рёк: землица там наилучшая, лето длинное, во многих местах уже готовые поля, что особого труда не требуют… Это вам не тайгу корчевать. Так что, ежели тяжким оброком шею не сдавите — можа, людишки и пойдут…
Говор над столом снова стих.
— Ну, так как? — не выдержал Большак. — Пойдет ли такой Ряд?
— Надобно насчёт земель убедиться своими глазами… — завилял молодший Нарышкин (как там его… Мартемьян?), но царевич резко хлопнул ладонью по подлокотнику.
— Большак сказал своё слово! Покуда его слову — вера! Ежели обманом его обещания окажутся — тогда ужеИ́наче поведём разговор.
Мальчишка обратился к Демиду.
— Земля, с твоих слов, щедрая. И ежели так оно и выйдет — то грех такую не приять. Но есть ещё потребность великая. Со мной войско немалое, со мной люди служилые — и я, как севастократор, обязан их службу оплачивать.
— Ты, царевич, из таковских, значит? — улыбнулся Дёмка. — Тебе палец — а ты и руку цап?
Нарышкин-старший уже надул пузо, дабы заорать, но Пётр остановил его движением руки.
— Я ж тебе всё злато темноводское отдаю. Кто, окромя далёкой Гишпании, такое богатство имал?
— До злата ещё далеко, Большак, — очень по-взрослому вдруг покачал головой царевич. — Много времени сбор злата займёт.
— А сейчас нешто у тебя казны своей нет?
— Нет, ты кто такой, чтобы в дела государевы лезть⁈ — Иван Нарышкин таки успел вклиниться и заорать своим тяжким гласом, даже царевич его не остановить не смог. — Не про тебя та честь! Есть казна, нет казны…
«Похоже, послал венценосный брат Петрушку на восход, в одних портках, — прищурился драконовский атаман. — Либо же казна севастократорова быстро к ручкам боярским прилипла».
Потом ещё подумал и подытожил: «Инда и то, и сё враз случилось».
А старший брат Нарышкин продолжал разоряться, старательно не глядя на Петра (а то вдруг опять заткнёт):
— Ты, Большак, коли не знаешь дел державных, так и не лезь! Или воевода на место едет со своей казной? Нет, дурак, он на воеводстве сидит и с ево кормится!
— Вот от тех пуз откормленных народишко с голодухи загибается! — Ивашка с ужасом понял, что это уже он сам в свару влез. — Так ты знай, боярин: на Руси Черной тако не будет!
— Сколь тебе потребно, севастократор? — дивно, но на сей раз всех оборвал Дёмка Дурнов. — Ежели на общий круг.
Царевич, оттиснутый в ходе ругани на зад, замешкался. Повернулся сперва к немцу.
— Государь-севастократор! — с поклоном встал енерал Гордон. — Во вверенном мне регименте, с учётом хворых и не строевых, ныне наличествует сержантов счётом 45, фюреров и фурьеров — 49, капралов — 73, флейщиков 53, барабанщиков — 10, строевых солдат — 603…
— Патрик! — слегка раздраженно остановил того мальчишка. — Реки, сколько всего?
— Поскольку вдовы и сироты нашего попечения оставлены за Камнем, — не смутясь, продолжил немец. — То годовое жалование моего регимента — 10 852 рубля.
Ивашка уважительно присвистнул. Дорога игрушка — этот Бутырский полк.
— Мартемьян! — поворотился царевич. — Что по моей личной Преображенской сотне?
Молодой боярин с щегольским чубом, ладно торчащим из-под боярской шапки, спешно встал и, не больно раздумывая, пальнул:
— Пять тыщ, Пётр Алексеевич!
«А сотня-то разов в восемь полка меньше… — задумался Злой Дед. — Да и сумма такая… больно округлая. Немец вон, чуть не до копейки счёл, а этот — „пять тыщ“. Крохобор…».
Следующим, к кому обратился Петрушка — боярин Долгоруков. Тот, оказывается, за личный двор севастократора отвечает. За всех, кто царёву брату в рот глядит, словеса лепые речёт и со стола евонного кормится, чтоб бока лоснились.
Владимир Долгоруков назвал 3000 рублей. Покуда тот ещё хмурил свой боярский лоб, Демид уже достал из поясной сумки листки бумажные — порезанные и в книжицу сшитые — и свинцовое писало. Тут же принялся штырьком цифирь выводить, да брови хмурить.