"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
Ивашка отмахнулся вяло.
— Жалею — не жалею, — проворчал он. — То пустое. Сам зрю: выбора не оставил мне Сашко. Токма не нравится мне это. И не любо мне, когда само в руки плывет, как ты баешь. Ох, не любо!
— Тыж сам с монголом перемолвился! Бахай уверен. Нешто упустишь такой дар? Надо плыть! Упредим, станем тайно. На Бурее таки места тайные есть…
— Да ведаю, — оборвал Бориску атаман. — Бываша я на тоих местах. С Сашком там Шархуду били.
— Не об том, кручинишься, атаман! — прошипел есаул. — Кручинься о том, сколь казаков добрых поляжет, когда Дурной сюды придет правёж наводить.
— Ну, на то у нево кишка тонка! — хлопнул рукой по столу защитник Темноводский. — Ужо силенок у Болончана противу нас нету!
— Это, если все ТВОЕ повеление сполнят… а не ЕГО, — многозначительно вздел бровь Бориска. — Но даже ежели так: не лучше ль спасти жизни людишек? Разменять на вот это!
И он потряс измятой бумажкой.
Ну, чем тут крыть…
Дощаник вышел из Темноводного едва небо засерело. Долго судили да рядили — и решили, что лучше идти водой. И быстрее, и неприметнее. Опять же, много людишек не взяли. А то приметно больно. И на Амуре лишние глаза имеются, а на Бурее-реке вообще даурский род Судур селится — как бы не спугнуть добычу. Три десятка опытных воев при пищалях — что еще надобно? Тем паче, Бахай ясно написал: Дурной поведет промысловиков тайно. А значит, будет их немного.
Отобрали самых надежных и самых недавних. Для которых приказ атамана — всё, а имя Дурнова — ништо. Эти начнут палить без сомнений. Хотелось бы, сохранить Сашке живот… Да уж теперя вернее будет убить его, нежели упустить невзначай.
Плыли расторопно, так что на Бурею зашли еще за три дня до Спаса. Выгребли на верх, и Ивашка признал памятную излучину.
— От тута, — негромко рёк он. — Дощаник повыше отгонитя, а встречать болончанцев тута будем.
Выбрался на бережок, промочив сапоги. Нашел старые, оплывшие за годы рытвины — тут пушки лежали. От устроенного опосля боя пожара уж ни следа не осталось.
До вечера всё обустроили.
— Вот тута два десятка залягут, — пояснял неприятно-радостный Бориска. — А третий десяток — на островок забросим. Не уйдут!
Вечеряли вдали от берега, навряд болончанцы в темень по реке пойдут. Дозоры выставили, а сами в распадочек ушли, да два потайных костерка распалили. Деревьев в округе — что ране, что ныне — мало, но сучьев насобирали. Так и сидели под первыми звездами — тихо, спокойно. Будто, и не готовились ко грешному делу…
А потом издаля раздалось волнительное:
— Кто таков?
Раздалось, да без ответа осталось. Ни стрельбы, ни возни. Токма казаки всё одно засуетились…. Но поздно. Темнота — вся и сразу — вдруг наполнилась шумом и топотом. Бежали к лагерю, скакали — со всех сторон. В потьмах толком ничего не видать, зато слышно более чем достаточно.
— Засада! — заблажил Бутаков.
«Да неужто?» — усмехнулся про себя Ивашка. Пока все хватались за оружие, он один сидел тихо. Что толку? Пищали под рукой, да все пустые. Кто ж на ночь самопал снаряжает, чтобы сырь ночная зелье одолела! А зарядить никто не успеет.
У нечеткого рубежа света кострового один за другим появлялись воины: верховые, пешие; дауры, ачаны, казаки. Сотня, а то и не одна. Болончанцы. Обыграли, гады! Но как? Как?!
— Всем стоять! — властный окрик заставил темноводцев замереть. — Пищали наземь! Иначе — смерть! Быстро!
По одному, чернея лицами, те подчинились.
— Не будете дергаться — живы останетесь! — разнеслось из темноты. А потом голос сильно обмяк и оборотился к одному человеку, к Ивашке. — Поздорову, Иван Иванович.
— Поздорову, Ляксандр… Амурович, — хмыкнул Ивашка, за насмешкой пряча клокочущую ярость.
Он встал, чтобы хоть чуток увереннее себя чувствовать, сунул руки за пояс, дабы не выдать волненья.
— Вижу: ждал меня, — улыбнулся Дурной, выходя в отсвет костерков.
— Ждал, да не так…
Сашко виновато развел руками.
— На всё воля Божья.
— Божья… — Ивашка удивленно повторил тяжелое слово. — Божья… Да как такое выйти могло?! Я же сам грамотку видел. То была рука Бахаева!
— Рука Бахаева. А вот слова он мои выводил. Ты же с друзьями своими очень сильно хотел в это поверить, так как дела ваши становились всё безвыходнее. Так хочется, чтобы у сложной проблемы нашлось простое решение…
— Ты мне про меня-то не сказывай! — заорал Ивашка и вдруг ровно взбесился. — Сука!
Глаза заволокло чем-то красным! Лицо Ивашки полыхало от ярости, в груди клокотало. Он выхватил саблю и, забыв обо всем, кинулся на человека, который всё ему сломал.
…Сначала он услышал грохот, потом увидел облако дыма. И только после пришла боль.
(7)180 год от сотворения мира/1672
Старый атаман
Глава 32
— Стоять! — Дурной раскинул руки. — Никому не двигаться! Я же велел не стрелять!
— Я испугался, — раздался из-за спины голос Аратана. Гаденыш даже не пытался скрыть, что врет.
— Отошли все! — зарычал старый атаман на бутаковскую свору.
Убедившись, что те не собираются мстить за своего предводителя, он бегом кинулся к Ивашке, который лежал на земле, дергался и сипел. Здоровенная свинцовая блямба влетела тому в правый бок и не вышла. Кажется, ниже печени, но пойди тут разбери. Из дырявого живота толчками выходила густая черная жидкость.
— Найдите Олешу! — заорал он своим. — Быстро!
«Надо рану зажать, — только и пришло Дурнову в голову. — А то от кровопотери сдохнет…».
Надавил обеими ладонями на живот. Грязными, но что тут поделаешь?
Ивашка повернул бледное лицо к своему недругу.
— Да уйди ты… — с густой тоской в голосе бросил он. Попытался оттолкнуть его руки, однако, сил не было. Кажется, болевой шок еще не прошел, или местные суровые мужики вот настолько могут презирать боль.
— Паскуда, — обессиленно выругался «Делон». — Хучь, в час мой последний оставь мя…
— Ты бы лучше так не ругался… в час свой последний, — старый атаман шутил, хотя, в глубине душе ныл страх: от таких ран люди подыхают на раз-два.
— А шо? — невольно поддержал игру Ивашка. — Создатель осерчает? Так нету твово Создателя, Дурной! А ежели есть, то он такой гад, что ему я боле люб, нежели ты.
— Ты полегче-то, — Дурной покосился на окружающих. — Итак понятно, кто богу люб. Это ведь ты с дыркой в пузе лежишь, а не я…
— Да уж ведаю! — огрызнулся тот. Потом тихо заскулил, обливаясь слезами; видно боль начала захватывать тело. — Одну ошибочку я совершил! Одну-разъединственную! Тебя пожалел… Ведь разумел же, что не приймешь ты мово пути. Непременно поперек встанешь… А ить пожалел! Надо было порешить тебя на Шунгале. Всё за то говорило… Ошибся я.
— Ну, мне-то не заливай, Артемий Васильевич, — шепотом оборвал его старый атаман. — Не в жалости дело. Нужен я был тебе. Кораблик темноводский ты сколотил, как смог. А вот плыть на нем в прекрасные дали не выходило. Не знал как, не знал куда. Верно ведь? Вот я тебе и нужен был. Позарез нужен.
Ивашка игнорировал эти слова. То ли считал спорить выше своего достоинства, то ли его от боли в потрохах выворачивало.
— То, что ты мне жизнь оставил, Ивашка, — продолжал Дурной. — Это лучшее, что ты сделал. Рассказал бы еще сразу всё по правде — вообще отлично было б. А вот этого всего, — он мотнул головой на своих воинов с луками и пищалями, на согнанных в кучу бутаковцев. — Наоборот не было.
Защитник Темноводья продолжал тихо плакать, корчась от боли. Но, кажется, слушал.
— В другом ты ошибся, дружище. В том, что можно использовать меня втемную. Дело даже не в том, что я рано или поздно всё разведаю… Вот смотри. Ты решил, что я эдакая Золотая Рыбка, которая будет делать в твоем княжестве всё лучше и лучше. Привез меня в Темноводный. Рассказал мне, как всё у тебя чудесно и замечательно. И, допустим, я поверю. И начну всё, как та Рыбка всё улучшать.