Порох непромокаемый (сборник)

Первым делом, придя домой, мы отправились сначала ко мне, потом в комнату, где жили Щелчковы. Но родителей, моих и его, дома почему-то не оказалось. Наскоро перекусив у Щелчкова, мы провели оперативное совещание.
На нем было решено следующее. Во-первых, эти сутки не спать. Во-вторых, всем держаться вместе, потому что, когда все вместе, незаметно уморить человека сложнее, чем когда он один. А еще мы втроем решили, что нечего рассиживать в комнате, нужно смело идти на кухню и вести себя спокойно и вызывающе.
  
На плите скворчала сковорода и шумел, закипая, чайник. Пахло луком и сопелкинскими котлетами. Мы сидели за щелчковским столом и коллективно разгадывали кроссворд. Сопелкина пока на кухню не выходила.
— Грузинское национальное блюдо из пяти букв, — прочитал я очередной вопрос.
— Харчо, — предположил Шкипидаров.
Я пересчитал буквы и вписал его «харчо» в клеточки.
В коридоре пропела дверь, и на кухне появилась Сопелкина. В плутоватых ее глазах плавали коричневые зрачки.
— Так... — насупившись, сказала соседка, приподнимая крышку сковороды. — Две... четыре... — Она пересчитала котлеты, косясь на нас из-под выщипанных бровей. Все котлеты оказались на месте, и повода для скандала не было. Но не такой была Сопелкина человек, чтобы не отыскать повод. — Здрасьте вам. — Она громыхнула крышкой. — Своих бандитов нам не хватает, так еще чужие пожаловали. Сразу милицию вызывать или сам уйдешь, пока не забрали?
— Что я такого сделал? — насупившись, сказал Шкипидаров.
Я пнул его под столом ногой: мол, веди себя, как договаривались, — спокойно и вызывающе.
— Поговори у меня — «что сделал». А мыльницу кто из ванной спер?
— Очень мне нужна ваша мыльница. — Шкипидаров развалился на табурете и демонстративно поковырял в носу.
Я кивнул ему, одобряя: правильно. Главное, спокойно и вызывающе.
— Ты не выкай, мал еще мне выкать, не родственники. — Сопелкина распрямила брови. — И нечего к моим котлетам принюхиваться...
Договорить ей я не дал.
— Русское национальное блюдо из четырех букв? — выстрелил я вопросом.
— Харч, — ответила соседка, опешив.
Я вписал ее слово в клеточки и как бы между делом заметил:
— А мыльницу вы сами к себе в комнату унесли, чтобы ваше мыло не смыливали.
Чайник заходил ходуном, зафыркал горячим паром. Сопелкина схватила его с конфорки, другой рукой подхватила сковороду в зашаркали к себе в комнату.
Одно ноль в вашу пользу, — сказал молчавший все это время Щелчков.
— Главное, спокойно и вызывающе, — ответил я.
Щелчков задумчиво посмотрел на меня.
— Какая-то она не такая, не как всегда. — Он скрипуче поскреб в затылке. — Ни сковородкой никого не огрела, ни даже кипятком не ошпарила. Может, после разговора с маньяком?
— Ребята, я, пожалуй, пойду, — засобирался вдруг Шкипидаров. — Макароны варить поставлю. — Он неуверенно посмотрел на нас. — Все равно вам родителей дожидаться.
— Никуда не денутся твои макароны, — сказал Щелчков. — Погоди, сейчас пойдем вместе. Родителям записку только напишем.
И тут в прихожей пророкотал звонок — раз, другой, третий. Мы с разинутыми ртами считали. Пятый звонок был совсем короткий — тенькнул и замолчал. Ни к нам и ни к кому из соседей столько звонков не делали.
— Почтальон? — предположил я.
— Как же, жди! — ответил Щелчков. — Телеграмму тебе принес: «Гроб готов, высылайте тело». И подписано: «Доктор С.». — Он задумался и кивнул на дверь. - Все, уходим но черной лестнице.
— А родители? — сказал я. — Мы же их хотели предупредить.
— Позже, — сказал Щелчков. И добавил: — Если будем живые.
  
Глава восемнадцатая
 
В КОТОРОЙ СНОВА ПОЯВЛЯЕТСЯ НОСОК С НОГИ МЕРТВЕЦА
 
Шкипидаровы жили в коммунальной квартире в доме на углу с Климовым переулком. Квартира их была не такая перенаселенная, как наша, — кроме самих Шкипидаровых, здесь жила всего лишь одна бабулька со смешной фамилией Чок. За глаза ее называли Чокнутая, а так, в повседневной жизни, звали Марьей Семеновной и, в основном, на «вы».
До дома мы добрались благополучно, то есть вроде бы никто нас не видел. Слава богу, уже стемнело, и прохожих на улице почти не было. Мы тихонько вошли в парадную и прислушались к редким звукам. Из подвала тянуло холодом. Где-то тихо дребезжало стекло. Пахло дымом и жженым сахаром — в квартире на втором этаже стояли табором цыгане из Гатчины и делали петушки на палочке. Это нам сказал Шкипидаров, когда мы поднимались по лестнице.
Дом был старый, пятиэтажный, Шкипидаровы жили под самой крышей. Чем ближе мы подходили к его площадке, тем смурнее делалось на душе. Шкипидаров, тот тоже нервничал, хотя ему-то, спрашивается, с чего. Между Севастьяновым и Сопелкиной насчет него уговора не было.
Наконец мы прошли в прихожую, всю заставленную тумбочками и шкафами. Из зеркала, висящего на стене, на нас глядели наши белые лица.
Почувствовав себя в безопасности, мы начали осваиваться в квартире. Первым делом осмотрели все комнаты, проверили туалет и ванную, прислушались к тишине за дверью, за которой жила соседка. Самой Чокнутой дома не было, она уехала на Пушкинскую к сестре, и квартира на ближайшее время была в полном нашем распоряжении.
— Пойду поставлю воду для макарон, — по-хозяйски сообщил Шкипидаров. Мы сидели в комнате на диване и разглядывали «Охотников на привале», копию с известной картины, висевшую на стене напротив и прикрывавшую дыру на обоях. Он уже поднялся идти, когда в прихожей зазвонил телефон.
— Это мама. — Он выскочил в коридор, и мы услышали его радостное: «Алле?» Потом другое, уже не радостное. Потом третье, озадаченное и тревожное.
Мы отклеили глаза от картины и уставились на дверь в коридор. Шкипидаров был уже на пороге.
— Псих какой-то. Ошибся номером. Я ему говорю «Алле?», а он какие-то: «Детки в клетке».
— Называется, спрятались, — возмутился я. Рука моя потянулась за коробком, но коробка в кармане не оказалось. Когда мы шли по улице — был. На лестнице — тоже был. Теперь, когда запахло горелым, коробок, как на грех, исчез. Все работало сегодня не в нашу пользу.
— У вас в квартире черный ход есть? — спросил Щелчков, кусая на пальце ноготь.
Шкипидаров помотал головой: черного хода не было.
— Вот засада, — сказал Щелчков. — Значит, будем, как в Брестской крепости, обороняться до последнего солдата. Ладно, — он кивнул Шкипидарову, — иди ставь свои макароны. Погибать, так хоть на сытый желудок.
Шкипидаров ушел на кухню, а мы снова воткнули глаза в картину. Там охотники обсуждали свои трофеи. Им-то хорошо, этим дяденькам. Сидят себе на поляне у костерка, знать не зная, что по городу Ленинграду бродит очень опасный зверь с человеческой фамилией Севастьянов. У них ружья, как у сторожа дяди Коли, у них собаки, а у нас ничего. Тимофей, общественное животное, даже тот прохлаждается неизвестно где.
Я тоскливо оглядел комнату, но кроме швабры, седой и древней, с размочаленной и тощей щетиной, ничего похожего на оружие не заметил.
За окном сквозь занавеску в горошек проглядывал висячий фонарь. Дом напротив, как свечи на Новый год, то гасил, то зажигал окна. Часы на этажерке возле кровати показывали почти одиннадцать.
Я зевнул, откинулся на диване и стал думать обо всем понемногу. О валенках, которые мы спасли («кстати, где они сейчас, эти валенки?»), о Сопелкиной, о пожаре на Канонерской, о свисающей с носилок ноге. Сейчас она была в сапоге, сапог был облеплен грязью и присохшими к ней птичьими перышками. Второй сапог был такой же, и человек в нечищенных сапогах сидел, свесивши ноги в комнату и рукою опираясь о раму. Он протягивал мне ружье, улыбался и говорил что-то тихо. Что-то важное про Фонтанку и крокодилов, и голос был дяди Коли Ежикова, и лицо было точь-в-точь дяди Колино, и рядом сидела Вовка и свистела в дяди Колин свисток. Только голос у свистка был не медный, а тяжелый, как у падающей авиабомбы.