Порох непромокаемый (сборник)
Дядя Коля улыбнулся в усы и весело притопнул ногой.
— А коробочек, который на ваш похожий, я вспомнил вот по какому случаю. Дело было возле бани на Усачёва, кажется, на первомайские праздники. Людей набилось в переулок — не продохнуть, хвост тянулся аж от Египетского моста, оно понятно — кому ж на праздники немытым хочется оставаться. В общем, стоим мы в очереди, время приближается к вечеру, а очереди конца не видно. Стоять скучно — ну поскандалит кто, ну со знакомым анекдотом каким-нибудь перекинешься, ну в газету соседу спереди заглянешь через плечо, и больше никаких развлечений. Как вдруг — смех, кто-то на свистульке играет, кто-то лает, кто-то свистит по-птичьи. Смотрим, а прямо напротив нас бременские музыканты, ну хоть ты тресни. Внизу собака, у собаки на спине — кот, а у кота на голове — попугай. Сюда б еще осла с косолапым мишкой, была бы полная картина, как у Крылова. И руководит всей этой комедией тот самый дядька, который в штанах и с тросточкой.
Дядя Коля перевел дух, потом продолжил, не снимая улыбку:
— «Репетируйте, — кричит, — репетируйте!» — это он своей звериной компании, а сам тросточкой над попугаем трясет. Попугай ему: «Р-руками не тр-рогать!» — и крылом от его палки отмахивается. Кот с собакой тоже переминаются, видно, скучно им стоять без работы. А попугай на них: «Не р-рыпайтесь, дур-раки!» — чтобы, значит, равновесие не терялось. Очередь, конечно, развеселилась, так смешно у них все это выходит. Потом дядечка поднимает руки, требуя от людей внимания. И тогда, когда шум стихает, попугай, перегнувшись через кота, орет псу прямо в ухо: «Р-раки!» Псина пятится враскорячку задом, как бы изображает рака. Попугай зря времени не теряет, он орет что есть силы: «Р-родина!» Кот, услышав такое слово, начинает приятным голосом: «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек». И поет вроде как по-кошачьи, а звучит почти что по-человечески, вот что значит идет от сердца. Пес тем временем продолжает пятиться, кот поет про поля и реки, попугай же, он над ними начальник, вдруг как крикнет громко, по-командирски: «Кор-робок! — кричит. — Кор-робок!» — а у самого уже папироса в клюве, то есть вроде как бы требует прикурить. Тут хозяин достает коробок и трясет им над попугайским ухом: мол, и рад бы вас порадовать огоньком, да не получится, спички кончились. Вот тогда-то я ее и запомнил, эту самую картинку с ракетой, когда он тряс коробочком в воздухе. Попугай не унимается, требует: «Кор-робок! — кричит. — Кор-робок!» — и как-то жалостно при этом подкукарекивает. Тогда хозяин обращается к очереди: товарищи, говорит, кто не жадный, не одолжите ли пернатому огоньку. Ну, народ тут как из очереди повалит — не потеха ли, курящая птица? — ясно ж, каждому хотелось быть первым, и со спичками, и так, посмотреть. Я вот тоже не удержался, дернулся, только веник на тротуаре бросил, чтобы место свое в очереди пометить. Тут-то вся его мораль и открылась, когда люди свои места покинули. Этот дядечка воспользовался моментом и, пока мы канителились с попугаем, взял без очереди в кассе билет и спокойненько отправился мыться. Для того, видать, он все и затеял, чтобы в очереди зазря не париться.
Я спросил:
— А машина времени? Он что, правда, ее построил?
Дядя Коля развел руками:
— Чего не знаю, того не знаю. Про нее я в фельетоне читал, а газета — дело такое, там для смеха чего только не напечатают. Посадили его после, короче. Дали полный тюремный срок. За мошенничество в особо крупных размерах.
— Дядя Коля, — спросил Щелчков, — а где этот дрессировщик жил?
— Опять не знаю, — ответил сторож. — Но не иначе как отсюда неподалеку, раз он в бане на Усачёва мылся.
— А птицы его, кошки, собаки, их тоже вместе с ним посадили?
— Их посадишь, глупая твоя голова. Они ж звери, они во всякую решетку пролезут. Да и баланды на эту свору не напасешься. Возьми хоть Вовку, вроде кожа да кости, а жрет еды что твой крокодил. Верно, Вовка? — Дядя Коля нагнулся и потрепал собаку по голове. Та в ответ заулыбалась по-песьи и лизнула дяди Колин сапог.
В воротах загрохотало железо. Все мгновенно посмотрели туда. Но это был никакой не грабитель, это был ученик сторожа, вернувшийся из похода по магазинам. В одной руке он держал пакет, в другой — надкусанный «городской» батон, под мышками — бутылки с кефиром.
— Купил, — отрапортовал Шашечкин. — Как просили, только боржома не было, взял кефир.
— Не было, значит, не было. Главное, чтобы не всухомятку, от сухомятки желудок портится. — Дядя Коля принял из рук продукты, из подмышек — стеклотару с кефиром. Принимая пакет, принюхался и сурово взглянул на Лёшку.
— Ты какую мне колбасу принес? Я тебе велел «чайную», по рупь двадцать, и чтобы ножом порезали. Трудный ты человек, Лёшка, не знаю прямо, что с тобой делать. Учишь тебя, учишь, а все без толку. Может, тебя уволить и взять Бубнилова? Он хоть и заика, зато в очках, и «чайную» колбасу от «любительской» отличит запросто.
Лёшка опустил голову и поплелся вслед за дядей Колей в каптерку ужинать. Вовка побежала за ними.
Я подумал: может, рассказать дяде Коле? О соседке, о живодере с крыши, об их разговоре в садике? Дядя Коля человек правильный, он в бане через день моется. И потом у дяди Коли ружье. Неважно, что оно не стреляющее, он же сам говорил недавно, что бывают такие случаи, когда и незаряженное стреляет.
Идти домой не хотелось. Но идти было надо, куда ж тут денешься — не оставаться же на ночь в кузове. Тем более что Щелчков вдруг вспомнил, что крестный, у которого дача, уехал на поминки в Бокситогорск. К тому же и в животе свербило — наверное, от запаха колбасы. Но сперва надо было разобраться с соседкой — что делать? как защищаться? говорить или нет родителям?
— Пока не подавать виду, — сказал Щелчков. — Пусть думает, что мы ничего не знаем. И все время не спускать с нее глаз. Родителям говорить не будем, не хватало еще их сюда впутывать.
— А мои сегодня в Павловск уехали, знакомить нашего Муфлона с какой-то девочкой, — вмешался в разговор Шкипидаров. — Макарон оставили на два дня и уехали. Так что я до послезавтра свободный.
Мы со Щелчковым переглянулись. Я подумал то же самое, что и он. До утра перекантоваться у Шкипидарова, дальше — школа, после школы — посмотрим. Но в любом случае сначала надо зайти домой, чтобы предупредить родителей. Сказать им, что у нас репетиция, что срочно надо выучить роли, а книжка, по которой спектакль, одна на всех и хранится у Шкипидарова.
Сначала надо было зайти домой.
Глава семнадцатая
РУССКОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ БЛЮДО ИЗ ЧЕТЫРЕХ БУКВ
Путь домой был медленный и печальный. Говорили, в основном, о Сопелкиной, вспоминали про нее разное — но это были всё какие-то пустяки, вроде банки, надетой на голову, или брошенных в кастрюлю носков.
Въехала она к нам недавно, объявилась неизвестно откуда и сразу же, в первый день, устроила в квартире скандал. Вперла в кухню огромный стол, выставила в «поганый» угол самодельный стол дяди Вани Кочкина, который, между прочим, герой войны и имеет на груди две медали, коридор перегородила шкафом, а в нише, где была ее дверь, повесила чугунную занавеску. Как-то от ее занавески получил сотрясение мозга другой сосед, Семен Семафорыч — нес на кухню разогревать уху, не заметил выходящей Сопелкиной, с ней столкнулся, опрокинул кастрюлю, поскользнулся и башкой в занавеску. Ведь Сопелкина всем на зло еще и лампочку в коридоре вывинтила — нечего, мол, электричеству нагорать при теперешних-то безумных ценах. И мало было Семафорычу сотрясения, Сопелкина на него еще и в суд подала — за предумышленную порчу имущества. Оказывается, когда он падал, то зацепился за соседкин халат и оторвал на нем какую-то пуговицу.
В гости к ней никто не ходил, в комнату никто не заглядывал — что там было за чугунной преградой, прикрывающей облезлую дверь, — этого не знали ни мы, ни соседи, ни Тимофей Петрович, наше славное общественное животное, а уж он-то, по роду деятельности, знать обязан был про квартиру все.