Порох непромокаемый (сборник)

Тогда осторожно, не выпуская из виду соседкин тапок (а вдруг лягнет?), я стал подходить к Сопелкиной. Она ждала меня, руки в боки. Сквозь стеклянный намордник поверх надписи «Огурцы маринованные» смотрели два ее круглых глаза. Когда я был уже почти рядом, соседка выбросила руки вперед, ухватила меня за плечи и резко притянула к себе. Затем откинула назад голову, подмигнула мне хохочущим левым глазом и опустила свою голову на мою.
  
Послышался звон стекла, в глазах моих стало пасмурно.
— Лучше лежать на дне... — запели у меня за спиной.
Но этого я уже не слышал.
  
Глава седьмая
 
ВОДЯТСЯ ЛИ В АФРИКЕ КОМАРЫ?
 
— До Муфлона у меня был аксолотль Робсон, — насупившись, рассказывал Шкипидаров. — Это рыба такая аквариумная, с ногами, а Робсон — ее фамилия, в честь негритянского певца Поля Робсона.
Дело было в среду после уроков. Мы сидели в древнем кузове пятитонки. Рядом отдыхали грузовики и грустные снегоуборочные машины — весна их сделала безработными. Собака Вовка подремывала у будки, охраняя автобазу от расхитителей. Лёшка, ученик сторожа, терся возле нашей компании и посасывал заноженный палец.
Автобаза была маленькая, игрушечная, примерно, на десяток машин плюс новенький мотоцикл «Ява», поставленный сюда на прикол местным мотоциклетным асом Костей-американцем-старшим. Располагалась она здесь же, на нашей улице, сразу за нашим домом.
Сторож базы, Ежиков дядя Коля, по нечетным числам по вечерам выгонял свой трудовой ревматизм, парился в Усачевских банях, передав ученику Лёшке свои законные державу и скипетр, то есть медный свисток с цепочкой и  древнее нестреляющее ружье. Сегодня было как раз нечетное.
Дядя Коля был наш старый знакомый; прошлой осенью прорвало канализацию, и нашу улицу перекопали, как огород; а он ведь старенький, дядя Коля, и поэтому не очень устойчивый, вот мы и вытащили дядю Колю из рва, куда его повалило ветром. Автобаза после этого случая сделалась для нас, как родная. Здесь, в кузове пятитонки, отъездившей последние километры еще при царе Горохе, мы обычно собирались по вечерам. Кузов был нашим штабом, в нем мы строили великие планы, дулись в фантики, праздновали победы, лечили раны, завоеванные в боях; сюда, на базу, кроме нас со Щелчковым да с полдесятка наших верных приятелей, посторонних ни кого не пускали.
— Он был маленький еще, этот Робсон, — продолжал рассказывать Шкипидаров, — и на месте никогда не сидел, все пытался вылезти из аквариума. А они высоты боятся — если аксолотля уронишь даже с самой небольшой высоты, он умрет от разрыва сердца. Так вот, забрался Робсон на край аквариума, повисел на краю и умер...
Щелчков спросил:
— От разрыва сердца?
— От простуды. Мама форточку забыла закрыть, ну его на сквозняке и продуло.
— Жалко рыбку, — сказал Щелчков. — Это ж надо — и с хвостом, и с ногами!
— А до Робсона у нас был сурок. — Шкипидаров сидел на корточках, привалившись к деревянному борту. — Он всю зиму на антресолях спал, мама его в валенок убирала, чтобы ему было тепло. Вот он в валенке до весны и не просыпался, у сурков это называется спячка. Только он все равно подох.
— От простуды? — спросил Щелчков.
— От обиды, — пригорюнился Шкипидаров. — Мы весной его из валенка вынули, а он лысый, как... ну помните дядьку, ну вчера, ну на Фонтанке, ну с удочкой... ну который мою шапку поймал. Сурка за зиму моль поела, и от меха ничего не осталось. Он обиделся, заболел и умер.
— Что-то у тебя, Шкипидаров, все животные дома дохнут, — покачал головой Щелчков. — Атмосфера у вас какая-то нездоровая. Наш сосед дядя Ваня Кочкин говорит, что есть особые трещины, которые под городом, под домами, из которых излучение излучает специальные психические лучи. Вы, наверное, живете на такой трещине.
— Сами вы живете на трещине, — почему-то обиделся Шкипидаров.
Лёшка, ученик сторожа, до этого равнодушно слушавший наш необязательный разговор, заинтересованно заглянул к нам в кузов.
— Я не понял, — спросил он, жмурясь, — психические лучи — это как? Это те, что делают из людей психов?
Для наглядности он повертел у виска свистком.
Тут неслышно из-за левого борта показалась дяди Колина голова.
— О чем спорим, не о футболе ли? — Дядя Коля вытащил из авоськи веник и повесил его сушиться. К сарайчику у ближней стены была протянута веревка с прищепками. — Я от Яшина автограф имею, расписался на трамвайном билете: «Коле Ежикову от Лёвы Яшина», — после матча «Динамо» — «Спартак».
— А я думал, вы в бане паритесь, — сказал младший ученик сторожа. — Это как же вы, дядя Коля, сюда проникли? Ведь ворота заперты на запор. Вон и Вовка храпит, как радио.
— Кхе-кхе-кхе, — сказал дядя Коля, — это мой, Алёха, секрет. Это, может, я специально проник беззвучно для проверки, Алексей, твоей бдительности. Не хромает ли она у тебя? — Дядя Коля почесал брови. — Здесь же техника, а не чугунные чушки, это, парень, понимать нужно!
— А я знаю, — сказал Щелчков, — там внизу, под машиной, люк. Вы, наверное, через люк и пролезли. Было слышно, как крышка грохнула.
— Ио-хо-хо, — сказал дядя Коля. — Вот же юный следопыт, редькин корень. Ну не человек, а локатор. А ответь мне, пожалуйста, на вопрос: в Африке комары водятся?
— В Африке комары не водятся, — уверенно ответил Щелчков. — В Африке водятся москиты.
— Да-а... — задумчиво сказал дядя Коля. — А я думал, комар везде. Он же легонький, легче мухи, в него дунь, он блям и — фуить. — Дядя Коля потеребил веник. — А ерши в Африке водятся?
— Нет, — ввязался в разговор Лёшка, — ерш, он рыба наша, советская, — ерш, пендырь и еще уклейка.
Сторожевая собака Вовка, уловивши дяди Колин басок, закрутила свой хвост колечком и с улыбкой подбежала к хозяину. Дядя Коля потрепал ее ниже уха и достал из кармана сушку. Раскрутив сушку на пальце, он подбросил угощение вверх. Вовка терпеливо ждала, когда желтое колесико с маком приземлится на собачий язык. Вдруг она крупно вздрогнула и, мгновенно забыв про сушку, повернула морду к забору. Шерсть на Вовкином загривке встала торчком. Вовка заворчала недобро и метнулась стрелой к воротам. Сушка, отскочив от булыжника, укатилась под штабной грузовик.
- Эй, за забором, живые есть? — раздался с улицы чей-то голос.
Вовка на подобное хамство ответила заливистым лаем, то и дело оборачиваясь к хозяину. «Может, загрызть нахала?» — спрашивали ее преданные глаза.
Дядя Коля повертел головой; это значило, что спешить не надо. Ведь загрызть никогда не поздно, да и сторож был человек не злой.
— Это еще что за полундра? — Дядя Коля взял у Лёшки свисток и направился к чугунным воротам. Верный Лёшка с ружьем в руках устроился за мусорными бачками.
— Эй, собака, как насчет ням-ням-ням?
В щель между воротами и землей кто-то ловко носком ботинка пропихнул обсосанный леденец.
Вовка на секунду замешкалась, но мгновенно поборов искушение, с новой силой залаяла на обидчика. Взятка на боевом посту каралась у дяди Коли строго.
Заглянув в смотровую дырку, специально просверленную в воротах, дядя Коля спросил сурово:
- Ну а кто вы такие будете, что без спросу ошиваетесь у чужих ворот, шумите и территорию мусорите? Для вас, выходит, наш приказ не приказ, что собак кормить воспрещается? — И чтобы там, за забором, поняли, что слова его не просто слова, дядя Коля отвернулся от дырки и скомандовал командирским голосом: — Лёшка! Шашечкин! Главным калибром, товсь! Первый выстрел — предупредительный, ниже ног.
  
— Есть, предупредительный, ниже ног! — отчеканил ученик Лёшка и шарахнул ружьецом по бачку. Голуби на соседней крыше лениво взлетели в воздух, покружились и вернулись на место.
Что-то дяде Коле ответили, только я не расслышал что; Щелчков, пока я прислушивался, тишком соскочил на землю и чем-то там за бортом хрустел — должно быть, дяди Колиной сушкой. Шкипидаров сидел на корточках и вырезал перочиным ножиком свой автопортрет в профиль.