Книжный остров мистера Фикри
— Да. Я жду: может, Дэниел скажет что-нибудь, узнает девушку и заявит свои права на ребенка. Но он молчит. А я, трусиха, не решаюсь заговорить первой.
Ламбиазе обнимает ее.
— Что было, то прошло, — говорит он. — Даже если считать это преступлением…
— Это и есть преступление.
— Даже если считать это преступлением, — повторяет Ламбиазе, — никого из тех, кто о нем знал, нет в живых.
— Кроме Майи.
— У Майи все сложилось отлично.
Исмей качает головой.
— Наверное.
— Я думаю, — говорит Ламбиазе, — что, украв книгу, ты спасла Эй Джею Фикри жизнь. Вот что я думаю.
— Что ты за коп? — спрашивает Исмей.
— Я старый коп.
На следующий день, как и каждую третью среду каждого месяца, в магазине «Остров» собирается книжный клуб «Выбор шефа». Десять лет назад, когда все только начиналось, офицеры ходили на заседания, потому что «надо», но со временем им искренне полюбились эти встречи. Теперь «Выбор шефа» — самый большой книжный клуб на острове. Полицейские по-прежнему составляют его костяк, но, кроме того, приходят их жены, а иногда (если позволяет возраст) даже дети. Несколько лет назад Ламбиазе ввел правило «с оружием не входить». Ему пришлось сделать это, после того как во время особенного бурного обсуждения «Дома из песка и тумана» [35] один молодой коп наставил пистолет на другого. (Впоследствии Ламбиазе признался Эй Джею, что неудачно выбрал книгу: «Интересный полицейский персонаж, но моральная неопределенность зашкаливает. Впредь никаких отступлений от легкой жанровой прозы».) Если не считать этого инцидента, члены клуба обходятся без насилия. Его вполне достаточно в книгах, которые они обсуждают.
Ламбиазе по своему обыкновению приходит раньше, чтобы подготовиться к «Выбору шефа» и поговорить с Эй Джеем.
— Это лежало у тебя под дверью, — говорит Ламбиазе, заходя в магазин. Он протягивает другу пухлый конверт с его именем.
— Очередные гранки, наверное, — отзывается Эй Джей.
— Чем черт не шутит, — улыбается Ламбиазе. — А вдруг в этом конверте шедевр?
— Ну да, конечно. Великий американский роман. Положу его в стопку «Прочесть, пока мозг не перестал работать».
Эй Джей кладет пакет на кассовую стойку, но Ламбиазе продолжает его гипнотизировать.
— Кто знает, — говорит полицейский.
— Я как барышня, которая слишком долго ходила на свидания. Каждый раз надеешься, что это он, «тот самый», и каждый раз разочаровываешься. Разве копы такими не становятся?
— Какими такими?
— Циничными, — говорит Эй Джей. — Разве не наступает момент, после которого ты ждешь от людей только худшего?
Ламбиазе качает головой.
— Нет. Хорошие люди попадаются мне не реже плохих.
— Например? Назови кого-нибудь.
— Например, ты, мой друг, — откашливаясь, говорит Ламбиазе, и Эй Джей не находится, что ему ответить. — Есть хорошие детективы, которые я не читал? Нужно взять что-то для «Выбора шефа».
Эй Джей идет к полке с детективами и пробегает взглядом корешки. Почти все они красно-черные с большими белыми или серебристыми буквами. Однообразие нарушают лишь редкие вспышки флуоресцентной краски. Эй Джей задумывается о том, как все похоже в детективном жанре. Чем одна книга отличается от другой? Они разные, решает Эй Джей, потому что разные. Нужно заглядывать в середину. Нужно верить. Мы согласны иногда разочаровываться, чтобы время от времени приходить в восторг.
Эй Джей выбирает одну из книг и протягивает ее другу.
— Может, эту?
О чём мы говорим, когда говорим о любви. 1980 / Раймонд Карвер
Две пары напиваются вместе и обсуждают, что можно и что нельзя назвать любовью.
Меня давно занимает вопрос, почему гораздо легче писать о том, что ненавидишь, или терпеть не можешь, или считаешь ущербным, чем о том, что любишь*. Это мой любимый короткий рассказ, Майя, но я ума не приложу, как объяснить тебе почему.
(А вы с Амелией мои любимые люди.)
* Того, что пишут в интернете, это, конечно, тоже во многом касается.
— Лот номер 2200. Встречайте книгу, которая попала на наш аукцион в последнюю минуту. Редкая удача для знатоков — «Тамерлан и другие стихотворения» Эдгара Аллана По. Издана, когда По был восемнадцатилетним юношей и подписывался Бостонцем. В то время напечатали всего пятьдесят копий. «Тамерлан» станет жемчужиной любой серьезной букинистической коллекции. У нашего экземпляра имеются небольшие потертости на корешке и следы цветных карандашей на обложке. Эти повреждения ни в коем случае не испортят красоты и не умалят редкости книги, которую невозможно переоценить. Стартовая цена двадцать тысяч долларов.
«Тамерлана» покупают за семьдесят две тысячи долларов, что ненамного, но все-таки превышает отправную цену. После вычета налогов и комиссий у Эй Джея остается достаточно денег, чтобы оплатить операцию и первый курс лучевой терапии.
Даже получив от «Кристис» чек, Эй Джей сомневается, стоит ли ложиться в больницу. Его не оставляет мысль, что деньги лучше потратить на обучение Майи.
— Нет, — говорит Майя. — Я умная. Получу стипендию. Напишу самое грустное в мире сочинение о том, как мать-одиночка бросила меня в книжном магазине, а у моего приемного отца обнаружили редчайшую форму рака мозга. Но посмотрите на меня. Я полноценный член общества. Такое всегда прокатывает, пап.
— Слишком примитивно для тебя, мой книжный червячок, — смеется Эй Джей, глядя на монстра, которого породил.
— У меня тоже есть деньги, — подхватывает жена.
Одним словом, женщины Эй Джея хотят, чтобы он жил, и он записывается на операцию.
— Пока я здесь сидела, мне стало очевидно, что «Увядший цвет» — полная ерунда, — с горечью говорит Амелия. Она встает и подходит к окну. — Поднять занавески или пусть будут опущенными? Если поднять, получим каплю солнца и прелестный вид на детскую больницу напротив. А с опущенными ты сможешь любоваться мертвенной бледностью моего лица при свете люминесцентных ламп. Выбирай.
— Поднять, — говорит Эй Джей. — Я хочу запомнить тебя самой красивой.
— Помнишь, Фридман писал, что больничную палату описать невозможно? Мол, палату, в которой лежит любимый человек, слишком больно описывать? Как мы могли находить эту ересь поэтичной? Мне стыдно за нас. Теперь я всем сердцем поддерживаю людей, которые отказывались читать «Увядший цвет». Я благодарна автору обложки, который нарисовал цветы и ступни. И знаешь почему? Больничную палату описать легче легкого. Она серая. Картины в ней самые худшие, какие только можно найти. Даже в «Холидей Инн» такие не берут. И воняет, словно кто-то пытается замаскировать запах мочи.
— Ты же любила этот роман, Эми.
Она до сих пор не рассказала ему о Леоне Фридмане.
— Но я не хотела в сорок лет становиться участницей какой-то дурацкой пьесы по его мотивам.
— Думаешь, мне правда стоит ложиться на эту операцию?
Амелия закатывает глаза.
— Да. Во-первых, она начинается через двадцать минут, поэтому получить свои деньги обратно мы уже вряд ли сможем. Во-вторых, тебе побрили голову, и ты выглядишь как террорист. Какой теперь смысл отступать? — говорит Амелия.
— Но отдавать столько денег за два года, которые, скорее всего, будут паршивыми… Разумно ли это? — спрашивает он Амелию.
— Да, — отвечает она, беря его за руку.
— Я помню женщину, которая рассказывала мне о важности общих интересов. Я помню женщину, которая порвала с настоящим американским героем, потому что тот не умел поддерживать разговор. Мы тоже от этого не застрахованы, — говорит Эй Джей.
— У нас абсолютно другая ситуация, — возражает Амелия. В следующую секунду у нее вырывается: — ТВОЮ МАТЬ!