Последыш IV (СИ)

- Ну, язычники, насколько я знаю, в долгу не остаются.
- Не спорю, - признал Бармин. – Сам иной раз испытываю острое желание проредить кое-какую юную поросль, а то страха, суки, не ведают. А ведь я, ты же знаешь, не просто умеренный, а, вообще, можно сказать, никакой. И уж если я тоже… Оттого и говорю, нутром чувствую, скоро полыхнет. А, если это случится в ходе войны с Австрией или сразу перед ее началом, то, считай, мы получили удар в спину. И устоит ли в этом случае империя, один большой вопрос. Можем и не сдюжить.
- Религиозная война… - тихо произнес Федор. Ему явно не нравился такой поворот дел.
- Да, Федя, она и есть, гражданская, религиозная… - подтвердила Мария. – Вы с отцом православные. Олег тоже. А мы с Ингваром – нет.
- Но ты же… - начал было Федор.
- Уже нет, Федя, - покачала она головой. – Я замуж вышла, и своего мужа не предам. Даже Дара уже не отступится, а она, помнишь, какая была? Так что вопрос не праздный. Что думает по этому поводу отец?
- Вашу семью он прикроет в любом случае…
- Но? – поинтересовался Ингвар.
- Не знаю, - еще больше нахмурился брат. – Не знаю!
- Тогда, скажи мне вот что, - предложил Бармин. – Как думаешь, что для него важнее, вопросы веры или сохранность государства?
- Ты намекаешь, что, если не принять меры, Северо-Запад отделится?
- А ты, как думаешь? – удивился Бармин. – Если начнется религиозная война, мы тут все сплотимся, и шведы до кучи примкнут. Может быть и отобьемся, но империя при таком исходе не выживет. 
- Но ты же нас к себе приглашал…
- А что изменилось? – посмотрел ему в глаза Ингвар. – Мы своих не сдаем кем бы они ни были. У нас по всему Северо-Западу христиан всех конфессий едва ли не половина. Но бунтовать против своих будут лишь единицы. Остальные будут воевать с нами плечом к плечу. А вот в юго-восточных княжествах, боюсь, начнется резня. Армия развалится, дружины… как пойдет, а австрийцы будут наступать по нашей крови. Им нас не жаль, и православные в этом смысле ничуть не лучше язычников. Славяне, хазары… Недочеловеки мы для них.
- Но ты-то северянин, - прищурился Федор, - варяг, викинг. Голубая кровь и германцам близкий родич.
- Я язычник, - напомнил Бармин. – Шведы им большая родня, а все равно, прежде чем заключить их в братские объятия, надо бы избавить их от язычников…
- В таком аспекте я проблему не рассматривал, - признался Федор, явно обескураженный словами Ингвара.
- А князь Северский, как думаешь, рассматривает такую возможность или тоже не опускается до частностей?
- Не знаю.
- Вот и я не знаю, а ты говоришь, рассказать…
- Можешь не раскрывать источник, но рассказать, я думаю, стоит, - после короткой паузы возразил Федор. – Если позволишь, я хотел бы участвовать в этом разговоре.
- Я тоже, - напомнила о себе Мария. – Пусть говорит при свидетелях.
- Ты что, не доверяешь отцу? – повернулся к ней Федор.
- Доверяю, - взяла она себя наконец в руки. – И доверяю, и люблю, но говорить мы будем не вчетвером, а впятером. Мать тоже пусть поучаствует. Если грядет война, я хочу знать, на кого и в чем мы сможем положиться. И хочу тебе напомнить, Федя, твоя жена и дочь - альвы, а их крести не крести, все равно в глазах правоверных они нехристи. Да и не люди, возможно.
- Вот черт! – Федор даже с лица спал. – Об этом-то я как-то не подумал. В прошлую большую войну европейским эльфам и оборотням досталось по первое число!
- Решено, - сказал он через мгновение, успев, по-видимому, все хорошенько обдумать. – С отцом будем говорить все вместе, а весной, как бы что ни сложилось… Ну, скажем, в апреле или в начале мая Катю и детей переброшу к вам.
- Они - родня, - пожал плечами Бармин. – Будут, если что, вместе с Дареной. Распишем для них полный протокол. Охрана, пути отхода, эвакуация. Я уже приказал на всякий случай приводить в порядок наш дом в Новом Пскове и крепость Скудер[8]. В Скудере нам сам черт не страшен, как у вас говорят. Там вокруг одни язычники живут, и колония сильная, с промышленностью, сельским хозяйством и собственными войсками. 
 
- Думаешь, до такого дойдет? – еще больше помрачнел Федор, хотя, казалось бы, куда дальше?
- Не знаю, Федор, - поморщился Бармин, которому не хотелось говорить такое вслух, но и не сказать не мог. – Но, если мы отступим, за собой оставим только руины. Пусть живут под австрияками, если с нами не захотели…
Наверное, не стоило так говорить, потому что на каждого говнюка приходится, как минимум, трое вменяемых. Просто отморозки всегда громкие и деятельные, а нормальные люди… В прошлой его жизни, таких называли молчаливым большинством. Наверное, чтобы не оскорбить, назвав баранами. Но по факту, эти люди ни в чем не виноваты, и молчание их – это признание своего бессилия. Вот, скажем, жил Бармин когда-то в СССР. Все знали, что строй так себе, но возмущались только шепотом и между своих. Потому что те пару сотен, кто выступал, ничего, как ни старались, не изменили, но зато присели надолго. Это только потом, - после развала, - диссиденты утверждали, что это они героически побороли Советскую власть. Но, на самом деле, их заслуга в этом была настолько мизерна, что попросту стремилась к нулю. Страну погубили те, кто был у власти, а не те, кто молчал. Но молчание, которое им потом ставили в вину, оно же не на пустом месте возникает. Когда ты бессилен, остается только молчать. В Америке, к слову, тоже пришлось заткнуться, потому что свобода слова несомненно существует, но вот вылететь с работы никому не хочется. Ну или лишится гранта. Или еще что. Приехав в США, Игорь Викентиевич это не сразу понял, но вскоре стал свидетелем пары-другой инцидентов и быстро смекнул, что придется заткнуться и здесь. В университетских кругах, как выяснилось, нельзя хвалить республиканцев, положительно отзываться об Израиле и сомневаться, что венчание однополой пары в церкви – это правильный поступок. Одного из тех, с кем работал Бармин, легко и быстро задвинули в дальний угол, когда выяснилось, что он агитирует за Буша и восхищается Рейганом. Впрочем, не уволили, но кислород перекрыли. Другому досталось за то, что он бедолага, будучи евреем, активно поддерживал Израиль. Ему обструкцию устроили студенты, а руководство университета предпочло отмалчиваться. Ну а третью действительно уволили. Биолог, она посмела сказать, что с биологической точки зрения, есть только два гендера: мужской и женский, а с остальным – к психологам, ну или к психиатрам. Бармин был с нею согласен, - при всем уважении к гомосексуалистам, как к людям, имеющим собственные права, - он не понимал, зачем им венчаться в церкви, если в священном писании их предпочтения считаются грехом? Или зачем трансгендерам, половина которых попросту сумасшедшие, оспаривать постулаты биологии. Получалось, что считать себя чайником или Наполеоном – это болезнь, а утверждать, что «ты» «они» - норма. И все-таки он промолчал, потому что его еще в Союзе научили не высовываться. Так, собственно, и возникает молчаливое большинство.
И сейчас, если подумать, происходит то же самое: народ безмолвствует, но лучше ему от этого не станет. Паны дерутся, а у холопов чубы трещат. Так что, жалко их было, этих безмолвствующих, но делать-то что? Ведь, если не удастся устоять под напором противника, придется бежать, и оставлять в этом случае врагу свои замки и заводы не выглядит правильным. Однако, они-то, то есть, Бармин и другие паны, может быть, и отобьются. Отобьются и уйдут на другой материк, оставив за собой выжженную землю, но на руинах-то останется жить как раз то самое молчаливое большинство, которое ничего не решает, но зато страдает и от своих, и от чужих. 
[1] Глаза, меняющие цвет радужной оболочки, называются хамелеонами. Глаза-хамелеоны изменяют свой цвет под влиянием внешних и внутренних факторов. В первом случае речь идет об изменении уровня освещения, влияют также погодные условия, цвет волос, одежды, окружающих предметов. Однако в большинстве случаев изменение цвета глаз объясняется особенностями работы дух систем - эндокринной и центральной нервной.