Межевик. Дилогия (СИ)

За чтением меня и застала Анна. Появилась она в другой одежде, заметно посвежевшая. Правда нога все так же была зажата в моей импровизированной шине, разве что опиралась теперь воевода на старую трость. За ней по пятам следовал бес.
— Садись, Миша. Нам с тобой нужно серьезно поговорить.
— Начало так себе, — признался я, однако положил книгу обратно и сел в одно из кресел. — Сейчас ты еще моих родителей в школу вызовешь, так?
  
Воевода усмехнулась, но посмотрела не на меня, а на житреста. Тот сидел рядом и уже хрумкал бубликам. Оказалось, что кто-то зачем-то оставил их в хрустальной вазочке. Само собой, опрометчиво. Даже если этим бубликам лет примерно столько же, сколько и шторам, — участь их была незавидна.
Анна села за стол, положив раненую ногу на пуф. И Кузьма тут же принялся колдовать над ней. Хотя, черт знает, что именно он делал. С виду просто водил руками и что-то приговаривал. Явно не: «У кошечки не боли, у собачки не боли».
— Не таким ты ожидал увидеть воеводу, да? — улыбнулась Анна.
— Ты про что?
— Про то, что я женщина.
— Глупости. У меня в Твери знакомая руководитель следственной группы была женщина. Нормальная такая, жесткая. Другие бы там не высидели.
— Так, Тверь, следственная группа, а ты в бытность чужанином чем вообще занимался?
Я хмыкнул. Вот ведь, старого пса так ловко вокруг пальца обвела. Вроде завела разговор с нейтральной темы, а затем сразу и без прелюдий перевела беседу на деловые рельсы. Хорошо провернула, я раньше сам таким баловался.
Ну и ты, Михаил Евгеньевич тоже молодец, расслабился, когда этого делать не стоило. Надо забыть, что перед тобой приятная женщина, теперь Анна Сергеевна — воевода. Да и вообще в новой реальности надо быть все время начеку. Рубежники постоянно будут пытаться проверить тебя на вшивость.
— Опером работал, — нехотя ответил я.
— Интересно — честно, как мне показалось, призналась она. — Расскажи, если не секрет.
Ну, я и рассказал. О том, как жил, работал, перевелся в Ржев, уволился, в конце концов. Анна слушала внимательно, лишь однажды шикнув на Кузьму, который стал бубнить громче обычного.
— Что же ушел? — спросила она. — Только не говори, что устал. Я видала таких мужиков, как ты.
— Это каких?
— Двужильных. Вам признаться в несостоятельности смерти подобно. Вы до инфаркта будете лямку тянуть.
— Скажем так, разочаровался в системе.
— Ой, Миша, только не надо, — закатила глаза воевода. — Ты же не наивный чукотский юноша. Система есть система. И даже если у тебя были какие-то иллюзии, за первую пару лет они развеялись. А ты там, как я поняла, порядочно оттрубил.
— Ты права. Система есть система. Иногда приходится делать малое зло, чтобы достигнуть цели. И у каждого оно свое. Но ты зря так, много ребят, которые работают за идею, ради справедливости.
— Проблема в том, что справедливость у каждого своя. И чем дольше работаешь с людьми, тем труднее им становится сопереживать.
— Все так, — признался я.
— Поэтому мне кажется, что-то должно было произойти. Что-то очень серьезное, что почти разрушило твою жизнь.
Я не знаю, как она это делала. Складывалось ощущение, что в мою голову медленно и неотвратимо загоняли какой-то видеоэндоскоп, через который Анна все разглядывала. Стоило захотеть вильнуть в сторону, как она тут же отрезала вероятный путь отхода.
Более того, наверное, я сам нуждался в чем-то подобном. Возможности выговориться, что ли? Когда все случилось, конечно, меня утешающе хлопали по плечам, уверяли, что если что, они готовы помочь, однако когда дошло до дела… Все приятели и так называемые друзья испугались, отвернулись. Слишком влиятельные люди оказались замешаны.
Но все же, наверное, я еще не до конца пережил все это внутри себя, чтобы так открыто говорить обо всем с малознакомым человеком.
— Скажем, я столкнулся с излишней гибкостью современной системы. Обвиняемый, который должен был сесть по 264-ой, заработал себе 109-ю. Как? Не спрашивай меня. И вместо того, чтобы уехать на пять лет в Мордовию, получил два года условно. Вроде как смерть наступила не из-за ПДД. И все это произошло не без участия моего непосредственного руководства. Пришлось перевестись в родной город, но сколько веревочке ни виться…
Было видно, что Анна хотела продолжить разговор, но неожиданно осеклась. Словно сама обожглась. И нечто, напоминающее прут в моей голове, исчезло.
— А сейчас ты чем занимаешься?
— Сложный вопрос, — честно ответил я. — Можно сказать, что работаю по профессии, но неофициально. Добываю различную информацию, которую не могут найти другие.
— Каким же образом? — даже подалась вперед Анна.
— Самым простым, работаю ножками и немного головой. Ты не поверишь, как нас обленил век технологий. Порой вся полиция или даже частные детективы не могут дойти и поговорить с соседями, родственниками, друзьями. Или заявляются и делают все топорно — суют корочку в лицо и начинают качать права.
— А ты так не делаешь? — мягко улыбнулась Анна.
— Я делаю по-разному. Если одна дверь закрылась, открывается другая. Опер — который настоящий, это не только мышцы, но и хитрость. А так же люди на земле.
— Стукачи?
— Осведомители, — поправил ее я. — В этом плане Ржев — находка. Маленький, неприметный, все друг у друга на виду.
— И много у тебя работы?
— Нет, — признался я. — Но я, как бы сказать без лишней гордости, штучный товар. Дорого беру, а запросы у меня довольно скромные. На жизнь хватает.
— Понятно, — кивнула Анна. — Теперь давай я тебе кое-что расскажу, уже о новых реалиях. Ты пока сам по себе рубежник. И причина банальная — клятву верности Тверскому княжеству ты не принес.
— И сейчас ты назовешь десять причин, почему мне надо в ближайшее время это сделать?
— Я не глупенькая девочка из отдела кадров, которой надо получить премию в конце квартала, — серьезно, можно даже сказать сурово, ответила воевода. — Я лишь введу тебя в курс дела. Есть Тверское княжество, если совсем не скромничать, одно из самых сильных княжеств на Руси. Земли наши простираются от Верхней Волги и Селигера до Подмосковных лесов и Оки.
— Погоди, и Москва, значит, тоже под… Княжеством?
— Все так, — мягко согласилась Анна. — Потому сам понимаешь, принадлежать к Тверскому княжеству — своего рода привилегия.
— А если я решусь жить сам по себе, то что?
— То и защищать тебя никто не будет. Обидит какой тверской рубежник, ты к воеводе…
— К тебе, то есть, — уточнил я.
— Например. Но что я ему скажу? Он княжий человек, подати платит, готов мечом Князя защищать. А ты? То-то и оно.
Да, диспозиция представлялась примерно такой, как и говорил мне Владимир. У меня вроде как имелись варианты развития ситуации, но в то же время их и не было вовсе. Выбор без выбора.
— Меж тем княжеские законы ты соблюдать обязан, кем бы ни был, — продолжала Анна. — Чужого не тронь, а если взял, полную стоимость заплати. Рубежника без нужды обидеть не думай. Такое карается вплоть до смерти. Что до нечисти — тут…
Анна на мгновение замялась, переведя взгляд с беса на жиртреста.
— Ладно, скажу как есть. Рубежники — те еще ксенофобы, и многие считают себя превыше какого-либо черта или беса. Потому если убедишь, что нечисть тебе вред какой действием или бездействием нанести хотела, то в своем праве ее… обидеть. Но если без нужды решил поиздеваться, а нечисть возьми да взбрыкнись — то всякое может быть. Взять к примеру тех же маахисетов, народец они тихий, беззлобный, но своего просто так не отдадут.
— Можно объяснить все проще — кто сильнее, тот и прав.
  
Воевода внимательно поглядела на меня, но ничего не ответила.
— Все это касается, само собой, разумной нечисти, — продолжила она. — Про неразумную и речи нет.
— Замечательно, а какие запреты в вашем славном Княжестве? Что-то вроде пропаганды нетрадиционных рубежных ценностей или випиэнов?
— Запрет один — нельзя пользоваться темной магией, той, что извращает само понятие жизни и хиста.