Воевода (СИ)

— В смысле?
— Да в прямом. Стоишь, скукожился весь, напрягся. А ты наоборот — успокойся. Не зажимайся, пусть кровь легче по жилам струится… Ага, вот так. Ну, и главное — ртом-то холодный воздух не хватай. Носом тяни, понемногу. И выдыхай так же. А то пыхтишь, как паровоз. Тепло и влагу с каждым выдохом теряешь.
Я скептично хмыкнул, но всё же попробовал делать так, как он говорит. И, на удивление, стало полегче.
  
— Я их уже учил этому. Но только словами тут не передашь — самому нужно привыкнуть. С опытом приходит, — прокомментировал стоящий неподалеку Кабанов.
«Боцман», как всегда, держался с прямой спиной, неподвижно, будто статуя. Повязку на отсутствующем глазу он в походе почти не носил, застарелый бугристый шрам на морозе покраснел и был похож на вылезший из-под земли корень.
— А ты сам-то, выходит, бывалый таёжник? — спросил я Кречета. — Что же тебя потянуло в эти гиблые места? Или, может, не по своей воле здесь оказался?
Я намекал на то, что его видели когда-то в компании беглых каторжан. И, откровенно говоря, не удивился бы, если бы он ответил, что сам сбежал из какого-нибудь острога. Но он лишь отмахнулся, беспечно пожав плечами.
— Да нет, по своей. Бабу искал.
— Бабу? — недоверчиво приподнял бровь Кабанов.
— Ага. Да непростую…
— … а золотую? — продолжил я с недоверчивой усмешкой.
Но Кречет ответил совершенно серьёзно.
— Ага.
— И как? Неужто нашёл? — нахмурился Кабанов. — Многие пытались, да только, говорят, враки это всё.
Атаман как-то странно скривился, и я с помощью Морока уловил резкую смену его настроения — будто воспоминания доставили ему боль, смешанную с тоской, досадой, чувством вины… У-у, да коктейль-то гремучий.
Увы, разговорить его дальше не удалось. Священник как раз закончил церемонию, десяток казаков дали прощальный залп в воздух, и все сразу же потянулись прочь с кладбища. Кречет и вовсе будто сквозь землю провалился — оглянувшись, я уже не увидел его рядом.
Ничего не поделаешь — мы тоже отправились восвояси.
У нас была ещё пара-тройка часов до начала большого совета, который Путилин созвал на полдень. Провести его решили в главном зале «Медвежьего угла». Бывший кабинет Стрельцова для этого был маловат — на совете Аркадий Францевич решил собрать не только верхушку Священной Дружины и офицеров гарнизона, но и представителей всех других собравшихся в крепости групп. Так что должны будут подтянуться старосты деревень, бригадиры шахтерских и охотничьих артелей, чулымские вожди, или как там они правильно называются…
— А о чём это вы, Борис Георгиевич? — спросил я на ходу у Кабанова. — Что за золотая баба?
— Не слыхал? — удивился тот. — Давняя же сказка. Много где в ходу, и по ту сторону Урала, и по эту. Про идолище, которому поклоняются многие сибирские племена. И будто бы оно — из чистого золота. Изображает не то старуху, не то молодуху с ребёнком. Вот только где она находится — никто толком не знает. Язычники, понятное дело, прячут её. Может, даже перевозят с место на место.
— И зачем её ищут? Ради золота?
— Кто ради золота. А кто-то и верит, что она может желания исполнить. Тут единого мнения не найдешь. Даже толком не знают, кого именно тот идол символизирует. Есть версия, что это древняя статуя Богородицы, притащенная ещё до крещения Руси откуда-то из Византии. Но большинство всё-таки за то, что идол языческий и посвящён богине солнца.
— Почему именно солнца?
— Ну, а кому, ты думаешь, здесь чаще всего поклоняются? Солнце тепло дарует, а значит, и жизнь.
Что ж, понятно. Выходит, Кречет — тот ещё авантюрист. Этакий местный Индиана Джонс. Что ж, добавлю штрих к портрету, как говорится. Ещё бы разузнать, почему он так психанул, упоминая об этих поисках…
С Кабановым мы разминулись — он повернул куда-то в сторону комендатуры. Я же, ускорившись, догнал Путилина — тот размашистым шагом направлялся в сторону ковчегов и казарм, в которых мы расквартировались.
— Что, какие дальнейшие планы, Аркадий Францевич? Вы подумали насчёт моей идеи?
Он с мрачным видом зыркнул на меня из-за поднятого воротника.
— Опять ты за своё, Богдан? Сейчас высовываться из крепости опасно!
— А по-моему, наоборот, самое время провести разведку. Всю ночь метель бушевала, так что вряд ли Стылые двигались в такую погоду. До них ещё далеко. Я полетаю по округе, может, что-то увижу…
— А вдруг нарвёшься на какой-нибудь их передовой отряд? И они тебя собьют?
— Чем? Еловыми шишками?
— Нельзя недооценивать этих тварей. Мы пока не знаем, на что конкретно они способны, особенно их вожаки. Даже мать твоя толком не знает. Либо не хочет говорить.
— С чего вы решили?
— С того, что она, по-моему, всегда что-то недоговаривает.
Я вздохнул — тут крыть было нечем. Дарина, несмотря на то, что влилась в нашу команду ещё несколько месяцев назад, после инцидента в Самуси, до сих пор остаётся тёмной лошадкой. Держится она замкнуто, отстранённо, и кажется, даже со мной не всегда до конца откровенна.
Она здорово помогала мне в каких-то вещах — например, в освоении рунного языка варманов или в экспериментах с Аспектом Ткача. Но вот знаниями по поводу глубинных районов Сайберии делилась неохотно, ссылаясь на то, что у нас ещё будет время, и что многое лучше увидеть своими глазами. К примеру, про Стылых она на вчерашнем совете рассказала куда больше, чем за всё время подготовки к экспедиции.
У меня даже постепенно сложилась версия, почему она приберегает информацию. Я ведь не стал раскрывать перед ней все карты и признаваться, что настоящего Богдана уже нет в этом теле. Точнее, что он остался лишь в виде обрывков воспоминаний, которые смешались с моими собственными так, что я уже смутно различал их. Но, похоже, она чувствовала что-то неладное, и в целом тяжело переживала то, что я стал относиться к ней прохладно. Думаю, она даже опасалась, что я могу не взять её в экспедицию. И потому использовала свои знания, как способ увеличить свою значимость.
Кстати, опасения её были вполне объяснимы. За то время, что она с нами, она отнюдь не стала душой компании. Демьян до сих пор её на дух не переносит — не дают покоя старые обиды. Рада, Жак и Варвара — уважают, но откровенно побаиваются. Путилин ведёт себя с ней нарочито-вежливо, официально… Да, по сути, ни с кем из моих близких она не сошлась характерами.
Впрочем, сама виновата. Человек она непростой. Да и… человек ли?
— Ну хорошо. А если я хотя бы сделаю малый круг? — продолжил я. — Расставлю в окрестностях крепости кое-какие артефакты. Что-то вроде сигнальной системы. Чтобы заранее засечь или Стылых, или подмогу. Когда или если она явится.
Путилин скептически крякнул и прибавил шагу — до ковчегов осталось несколько десятков шагов, и не терпелось уже нырнуть в тепло.
Насчёт скорой подмоги, если честно, я и сам не очень верил. Когда метель утихла, на рассвете, ещё до похорон Стрельцова, мы отправили из крепости небольшой отряд со срочным донесением к губернатору. Путилин накатал обстоятельное письмо, в котором рассказал о том, что происходит в Тегульдете. К письму приложил отрубленные голову и кисть Стылого — чтобы Горчакова уж точно проняло. Прочие останки мы этим же утром свалили в яму, засыпали углем и сожгли дотла. На этом настояла Дарина, и мы решили, что это тот случай, когда не лишним будет и перестраховаться.
Но до Томска минимум три дня пути, и то если с погодой повезёт. Сколько понадобится времени Горчакову, чтобы собрать нам подкрепление? Явно не один день. А потом ещё пока они до нас доберутся… В общем, дней десять, а то и больше, нам нужно продержаться самим.
  
— Может, лучше всё-таки после совета? — проворчал Путилин, уже берясь за рукоятку дверей тамбура.
— Так до совета почти три часа, Аркадий Францевич! Я за это время десять раз туда-сюда слетаю. Ещё и чаю успею попить, и до, и после.
— Я бы тоже от горячего чайку не отказался!
Мы с Путилиным обернулись — одновременно и, кажется, даже с одинаковым выражением лица.