Любовь без обмана (СИ)

Фраза повисла в воздухе. Я не смогла её закончить.
Дан присел рядом, оперся локтями о колени:
— Если что‑то случится — нам сразу позвонят. Ты должна отдохнуть хотя бы пару часов.
— Я всё равно не усну, — прошептала я, глядя в пол. — Даже если лягу. Мысли не дадут. Выезжайте, а я тут побуду до утра. Потом, когда родители Арса приедут, может, съезжу передохнуть пару часов.
  
Таня тихо вздохнула, села рядом, осторожно коснувшись моего плеча.
— Эля, послушай. Ты сейчас не помогаешь ни себе, ни ему. Если упадёшь от усталости — кто будет рядом, когда он очнётся?
Я подняла на неё взгляд, чувствуя, как в горле встаёт ком.
— Я просто… не могу оставить его одного.
— Идёмте тогда хоть в мою машину поспим? — предложил Дан устало. — Там спокойно, тихо. Я на заднем сиденье лягу, вы спереди. Хоть немного передохнём.
Я посмотрела на него, потом на Таню.
— Ладно, — наконец выдохнула я, чувствуя, как последние остатки сопротивления тают. — Танюш, может, ты домой поедешь?
— Нет, — она мягко, но твёрдо перебила меня. — Я с вами останусь.
Машина Дана стояла неподалёку — тёмный силуэт в тусклом свете фонарей. Он открыл двери, включил приглушённый свет в салоне.
— Располагайтесь, — сказал он, устраиваясь сзади. — Если что — будите. Я чутко сплю.
Таня усадила меня на переднее сиденье, сама села рядом. Закрыла глаза, но мысли всё равно крутились, цеплялись за образы: Арс в реанимации, бледный, неподвижный; его рука в моей; писк приборов; голос врача: «Состояние стабильное…»
— Ты не обязана сейчас быть сильной. Просто дыши.
Я глубоко вдохнула, пытаясь следовать её совету. Где‑то вдали проехала машина, её фары на секунду осветили салон, а потом снова наступила тишина.
Дан за спиной тихо зашевелился, что‑то пробормотал, и вскоре его дыхание стало ровным — он уснул почти мгновенно.
— Он всегда так, — шёпотом заметила Таня. — Как выключатель. Усталость накапливается, а потом — бац, и вырубается.
Я слабо улыбнулась, но тут же снова напряглась.
— А если он… если что‑то случится? — прошептала я.
— Мы услышим звонок, — уверенно ответила Таня. — И сразу вернёмся. Но сейчас — спи. Хоть немного.
Я закрыла глаза. Тело ныло от усталости, разум отказывался успокаиваться, но постепенно, под мерное дыхание Тани рядом и тихое шуршание ночного города за окном, я начала проваливаться в полудрёму.
Не сон — скорее зыбкая граница между реальностью и забытьем. Где‑то там, в глубине сознания, я всё ещё держала его руку, шептала: «Держись. Я рядом».
И в этой хрупкой полудрёме, среди теней и шёпотов, я наконец позволила себе немного отдохнуть.
Когда мы проснулись, уже было утро. Серый свет пробивался сквозь тонированные стёкла машины, а город за окном медленно оживал: где‑то вдалеке гудели автобусы, слышались приглушённые голоса прохожих. Никто из больницы нам не звонил — ни ночью, ни поутру. Это одновременно и успокаивало, и настораживало.
Дан потянулся, размял шею:
— Ну что, бойцы, подзаправимся кофе и снова в больницу? — его голос звучал хрипло после короткого сна, но в глазах уже теплилась надежда. — Раз не звонили — значит, без резких ухудшений.
Мы молча выпили кофе — горячий, крепкий, с горьковатым привкусом — и почувствовали, как понемногу возвращается ясность мыслей.
После снова направились к дверям реанимации. Коридор больницы уже не казался таким мрачным, как ночью: лампы горели ярче, где‑то за стенкой слышался смех медсестёр, а в окно било утреннее солнце. Но для нас время по‑прежнему тянулось медленно, будто сопротивляясь каждому шагу.
Мы сели на те же пластиковые стулья, что и вчера, и стали ждать, глядя на дверь реанимации, словно пытаясь сквозь неё увидеть, что происходит внутри. Время тянулось невыносимо медленно — каждая минута казалась часом. Мы невольно вздрагивали от каждого звука: шагов медперсонала, открывающихся дверей, приглушённых разговоров в коридоре. В этой напряжённой тишине мысли крутились по одному и тому же кругу: «Как он? Что с ним сейчас? Когда наконец появится врач?»
И именно в этот момент, когда ожидание стало почти нестерпимым, в конце коридора показались родители Арса. Они шли быстро, почти бежали, но при виде нас замедлили шаг. Оба выглядели измученными: под глазами матери темнели круги, а отец нервно сжимал и разжимал кулаки, явно стараясь держать себя в руках. Было видно, что дорога и неизвестность выжали из них все силы, но они всё равно нашли в себе решимость быть здесь — рядом с сыном.
— Как он? Что говорят врачи? — сразу спросила Альбина Дмитриевна, едва увидев нас.
— Состояние удалось стабилизировать, — ответила я, чувствуя, как голос дрожит.
Евгений Родионович тяжело опустился на стул, провёл рукой по лицу. Таня и Дан молча подвинулись, давая им место. В коридоре повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом больничных коридоров и монотонным писком приборов за дверьми реанимации.
Через какое‑то время — я даже не заметила, сколько прошло минут, — к нам подошёл тот же врач, что вчера сообщал о стабилизации. Его лицо было усталым, но в глазах читалось облегчение.
— Мы вывели его из искусственной комы, — сказал он, и эти слова ударили меня, как электрический разряд.
Я резко подняла голову:
— Как… как он?
Врач слегка улыбнулся — впервые за всё время нашего знакомства:
— Он в сознании. Дышит самостоятельно, хотя пока на кислородной поддержке. Реагирует на речь, сжимает пальцы. Конечно, ещё слаб, но динамика положительная.
У меня подкосились ноги. Таня тут же подхватила меня под локоть, а Дан тихо выдохнул:
— Слава богу…
— Вы выяснили, из‑за чего это произошло? — резко спросил Евгений Родионович, поднимаясь со стула.
— Мы получили результаты токсикологического анализа, — ответил врач, перелистывая бумаги в папке. — У Арсения выявлена передозировка снотворными препаратами. Концентрация в крови крайне высокая. Именно это вызвало потерю сознания.
Мать Арса схватилась за сердце, отец резко выдохнул, сжимая кулаки.
— Арсений принял снотворные? — прошептала Альбина Дмитриевна. — Зачем?
  
Глава 37
 
Дан подошёл ближе, повернулся ко мне:
— Стоп, Эля. Ты когда приехала в отель к нему в кабинет, он был в сознании?
— Нет… — я сглотнула. — Он спал.
— Всё понятно! — выкрикнул Дан, резко ударив кулаком по ладони.
— Что понятно? — тут же обернулся к нему Евгений Родионович.
— Это сука Оля ему снотворное дала. А потом сделала фото, якобы они переспали. Чтобы шантажировать.
— Кто? Какая Оля? Кто это сделал? — голос отца Арса звучал твёрдо, но в глазах уже пылала ярость.
Я достала телефон, нашла фото и сообщения от Авидзбы, протянула Евгению Родионовичу. Пока он читал, Альбина Дмитриевна прижалась к его плечу, всматриваясь в экран.
— Значит, и Даур тут замешан, — медленно произнёс Евгений Родионович, сжимая телефон в руке.
— Получается, так, — кивнула я.
Альбина Дмитриевна тихо заплакала, закрыв лицо руками. Дан положил ей на плечо ладонь:
— Не переживайте. Мы это так не оставим.
Евгений Родионович выпрямился, взгляд стал жёстким:
— На Олю будет заедено уголовное дело. А с Дауром… я поговорю с его отцом.
В этот момент дверь реанимации открылась — медсестра выглянула в коридор:
— Родственники пациента? Можно зайти на пять минут. Только один человек. Он ещё очень слаб, лишние эмоции могут навредить.
— Я пойду!
Я шагнула к двери, чувствуя, как сердце бьётся где‑то в горле. За спиной слышались приглушённые голоса родителей Арса, их шёпот, их боль. Но сейчас главное было — увидеть его глаза, услышать его голос. Убедиться, что он жив. И что мы справимся.
  
Я шагнула в палату, и резкий запах антисептиков тут же ударил в нос. Арс лежал под капельницей, бледный, с тёмными кругами под глазами, но — живой. Его грудь мерно поднималась и опускалась, синхронизируясь с тихим писком монитора.