Любовь без обмана (СИ)

— А что… что именно? — я с трудом выталкивала слова.
— От чего?
Дан посмотрел на меня, и в его взгляде читалась та же растерянность, что терзала меня изнутри.
— Не знаю. Врачи пока не говорят. Может, таблетки, может, что‑то ещё… Я сам ничего не понимаю.
Таня молча взяла меня за руку, сжала пальцы — её прикосновение было единственным, что удерживало меня от падения в эту чёрную пропасть неизвестности.
  
В коридоре повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь далёкими голосами медперсонала и монотонным писком приборов где‑то за дверями. Мы стояли, словно застывшие фигуры, каждая погружённая в свои мысли, но связанные общим страхом.
Вдруг из‑за двойных дверей реанимации вышел врач — в белом халате, с усталым, но сосредоточенным лицом. Его появление заставило нас одновременно шагнуть вперёд.
— Вы родственники пациента? — спросил он, быстро оглядывая нас.
— Я… Я его… жена. Что с ним?
Врач кивнул.
— Состояние удалось стабилизировать, — произнёс он ровным, профессиональным тоном. — Тяжёлая интоксикация медикаментами. Сейчас он в искусственной коме — это вынужденная мера, чтобы снизить нагрузку на организм.
— Медикаментами? — переспросила Таня, её голос дрогнул. — Он что, пытался…?
Врач поднял руку, мягко прерывая её:
— Пока не можем делать выводы. Нужно дожидаться анализов, выяснить точный состав веществ в крови. Сейчас главное — поддерживать стабильное состояние.
Я почувствовала, как ноги подкашиваются. Дан тут же поддержал меня под локоть.
— Когда мы сможем его увидеть? — спросила я, с трудом сдерживая дрожь в голосе.
— Не сегодня, — ответил врач. — Пока только наблюдение. Если динамика останется положительной, завтра утром можно будет зайти на несколько минут. Но строго по одному.
— А… прогнозы? — выдавила я, боясь услышать ответ.
Врач помедлил, подбирая слова:
— Организм молодой, крепкий. Шансы есть. Но всё зависит от того, как пройдёт ночь. Мы делаем всё возможное.
Он коротко кивнул и направился обратно к дверям реанимации. Мы остались стоять, переваривая услышанное.
— Искусственная кома… — прошептала я, и голос прозвучал чужим, далёким. — Это же… серьёзно.
Дан положил руку мне на плечо:
— Но это не приговор. Он сильный. Выкарабкается.
Таня молча обняла меня, и только тогда я поняла, что плачу — тихо, без всхлипов, слёзы просто катились по щекам, оставляя солёный след.
— Что теперь? — спросила я, глядя то на Таню, то на Дана.
— Теперь ждём, — твёрдо сказал Дан. — И держимся. Ты не одна, Эля.
Я кивнула, сжимая кулаки. В груди всё ещё было тесно от страха, но где‑то на краю сознания теплилась надежда — слабая, хрупкая, но живая.
Он должен выкарабкаться. Просто обязан.
До утра мы втроём провели под реанимацией. Время тянулось невыносимо медленно — каждая минута казалась часом. Лампы на потолке горели тусклым светом, где‑то вдалеке монотонно пищали приборы, а из‑за дверей доносились приглушённые голоса врачей. Мы сидели на жёстких пластиковых стульях, почти не разговаривая, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами.
Дан позвонил родителям Арса и рассказал о случившемся. В трубке сначала была тишина — видимо, они не могли поверить. Потом — судорожный вздох матери, дрожащий голос отца: «Мы вылетаем. Сейчас же берём билеты».
Таня время от времени поглядывала на меня, словно проверяя, держу ли я себя в руках. Я кивала, пытаясь выглядеть спокойной, но внутри всё дрожало. Мысли крутились по одному и тому же кругу: Почему? Как это произошло? Что он принял? И главное — выживет ли?
Ближе к обеду медсестра вышла из реанимации и коротко бросила:
— Состояние стабильное. Но пока без изменений.
Это «без изменений» прозвучало как приговор. Не хуже, но и не лучше.
Дан встал, размял плечи и тихо сказал:
— Пойду куплю кофе. Вам что‑нибудь?
— Мне нет, — прошептала я. — Не хочу.
— Возьми для Тани, — кивнула она. — И для себя. Нам надо держаться.
Когда Дан ушёл, Таня повернулась ко мне. В её глазах читалась та же тревога, что и у меня, но она старалась держать себя в руках.
— Ты как? — спросила она, осторожно касаясь моей руки.
Я пожала плечами. Слова не шли. Вместо ответа я просто опустила голову, уткнувшись лбом в ладони.
— Он сильный, — тихо сказала Таня. — Выкарабкается.
Я хотела ей поверить. Но страх не отпускал.
Вернулся Дан с тремя стаканчиками кофе. Мы молча взяли их, даже не чувствуя тепла в руках. Время снова потянулось бесконечно.
Вечером, когда за окном начало сереть, из реанимации снова вышел врач. Мы все разом поднялись, будто по команде.
— Есть небольшие улучшения, — сказал он, и в его голосе впервые за ночь прозвучала нотка облегчения. — Давление стабилизируется. Дыхание самостоятельное, хотя пока на аппаратной поддержке.
Я почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло — будто слабый лучик надежды пробился сквозь тьму.
— Можно его увидеть? — спросила я, сжимая стаканчик с остывшим кофе.
— Только на пять минут, — предупредил врач.
Дан кивнул:
— Иди.
Таня взяла меня за руку:
— Готова?
Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь.
— Да.
  
Глава 36
 
В палате было тихо, лишь монотонно пищали приборы, отсчитывая ритм чужого дыхания. Запах антисептиков бил в нос, а холодный свет ламп делал всё вокруг ещё более нереальным.
Арс лежал на спине, окружённый проводами и трубками. Его лицо, обычно такое живое, сейчас казалось чужим — бледным, неподвижным, почти безжизненным. Грудная клетка едва заметно поднималась и опускалась в ритме аппарата искусственной вентиляции лёгких.
Я медленно подошла к кровати, боясь нарушить эту хрупкую тишину. Остановилась в шаге от него, не решаясь прикоснуться.
— Арс… — прошептала я, и голос дрогнул. — Ты слышишь меня?
Он не ответил. Конечно, не ответил. Но я знала — он где‑то там, за этой стеной неподвижности.
Я осторожно взяла его руку — холодную, безвольную. Сжала пальцы, пытаясь передать ему хоть каплю тепла, хоть намёк на то, что я здесь, рядом.
— Ты должен выкарабкаться, — сказала я, и в голосе прозвучала та самая отчаянная решимость, которой мне так не хватало последние часы. — Даже если ты меня предал. Даже если всё между нами кончено. Ты не можешь просто взять и уйти. Не сейчас.
Слеза скатилась по щеке, но я не стала её смахивать. Просто продолжала держать его руку, чувствуя, как собственное сердце бьётся в унисон с писком приборов.
— Я знаю, ты сильный, — прошептала я. — Так докажи это. Вернись. Пожалуйста.
Время остановилось. Минуты тянулись бесконечно, но я не отпускала его руку. Говорила — тихо, сбивчиво, о том, как злилась, как ненавидела, как любила. О том, что не могу его потерять, даже если он больше не мой.
Наконец медсестра мягко коснулась моего плеча:
— Пора, — сказала она негромко. — Ему нужен покой.
Я кивнула, с трудом разжала пальцы. Ещё секунду стояла, глядя на него, запоминая каждую черту, каждый вздох. Потом медленно повернулась и вышла.
Таня ждала за дверью. Увидев моё лицо, она молча обняла меня. Я уткнулась в её плечо, и только тогда позволила себе тихо заплакать.
Дан подошёл, посмотрел на нас, на дверь реанимации — и сжал кулаки.
— Он справится, — сказал он твёрдо, но в глазах читалась та же тревога, что и у нас. — Обязательно справится.
Мы сели на стулья в коридоре. Время снова потянулось медленно, но теперь в моей душе что‑то изменилось.
Я не сдамся. И он не сдастся.
Ночью Дан и Таня начали меня уговаривать поехать домой выспаться. Мы все больше суток без сна — глаза слипались, в висках стучала монотонная боль, а тело будто налилось свинцом.
  
— Эля, ты еле на ногах стоишь, — тихо сказала Таня, внимательно глядя на меня. — Ещё несколько часов — и просто упадёшь.
Я покачала головой, крепче обхватив себя руками:
— Не могу. Вдруг что‑то изменится? Вдруг он…