Бывшие. Теперь я (не) твоя (СИ)

Сажусь в машину. Руль холодит ладони. В голове — образ Милы и Ани, как же я тогда ошибся, потерял столько лет… Как теперь все исправить? Ведь тогда я поступил непростительно, я сделал самое страшно — не поверил Ане и даже не дал ей возможность оправдаться. Гнев и обида затмили мне глаза и я словно ослеп.
Я доезжаю до банкомата, проверяю свою карту. Теперь у меня нет доступа к семейному счету, но хотя бы заначка небольшая. Конечно сумма для многих приличная, несколько мне переводят сюда зарплату, вот только со своими запросами я могу потратить ее за неделю. Да и Лехе надо будет заплатить, он ведь не один работал.
  
Вхожу в гостиницу — не в тот люкс, что обычно, а в самый обычный номер. Маленькая комната, чисто, минимум мебели: кровать, тумбочка, телевизор. Никакого пафоса, только функциональность — то, что нужно сейчас: уединиться, подумать, не привлекать лишнего внимания.
Бросаю сумку на кровать, сажусь на край и закрываю лицо ладонями. Все так перемешаюсь, я роюсь в прошлом, а что дальше? Я утратил годы, довёл всё до кризиса своим недоверием и гордыней. Как теперь все исправить? Что делать? Я кривляюсь, что Аня вообще решила со мной разговаривать, после тех слов что я ей сказал пять лет назад, после того как смотрел на нее. Я столько всего наговорил ей за эти несколько лет, был ослеплен злостью, обидой на прошлое.
Столько лет я просыпался, жил этой обидой, не было и дня чтобы я не напоминал себе о предательстве Ани, заглушал в себе все чувства, запрещал себе даже думать что все может быть не так как я понял, любое сомнение глушил на корню. А теперь оказалось, что я сам себя обманывал.
Наконец набираю её номер. Сердце тупо бьётся в горле. О какой может гордости может идти речь, когда на кону ребёнок? Кто-то из нас должен сделать первый шаг. Я видел в глазах Ани искру и верб что все еще моно вернуть, если забыть про обиды, переступить через прошлое.
Телефон гудит, и через несколько гудков слышу её голос — холодный, сдержанный, ровный. На мгновение в ответе её слышится усталость. Аня. Та, кому я причинил боль, чью жизнь изменила моя ошибка.
— Слушаю.
— Аня? — начинаю робко. — Это… я. Артём.
Да я решился позвонить, но что говорить не придумал. Даже не знаю что я хочу сказать, наверное просто хотел услышать ее голос.
Пауза длится слишком долго, я даже проверяю не скинула ли она.
— Что тебе нужно? — наконец произносит она. Голос холодный, Аня явно злится, но мне все равно приятно ее слышать. Пусть она злится, главное что отвечает на мои звонки, не игнорирует, а это значит что у меня все еще есть надежда на счастливый конец. — Что еще что-то хочешь узнать из прошлого? Больше у меня ни чего нет! Да и вообще я не обязана тебе ни чего доказывать! Я вообще не хочу вспоминать о том случаи!
— Я это поняла, — я улыбаюсь, чувствую что Аня растерянно моей реакцией и теперь не знает как дальше вести диалог. — Но все же тебе придётся немного рассказать мне о прошлом. Я прошу тебя…
— Может хватит! Для меня это прошлое, которое больше не имеет для меня значения!
— А для меня имеет и я хочу очень многое узнать. Я знаю, что ты прошла через многое и не могу все исправить, но я хочу узнать все что было за эти пять лет что меня не было рядом. Узнать о тебе, о твоей жизни, о Миле.
— Что ты хочешь узнать? — голос Ани становится мягче, но в нём ещё настороженность, будто она ждёт, что я вот-вот снова скажу что-то резкое. — О моей жизни? О жизни Милы?
— О ней, — тихо отвечаю. — О вас обеих. Я… просто хочу знать, как она живёт. Какой она стала.
На том конце линии тишина. Я слышу её дыхание, лёгкое, нервное. Кажется, она колеблется, стоит ли говорить со мной откровенно.
— Ну-у, ей четыре, она ходит в садик, вечно куда-то лезет, не слушается, все делает по-своему… — Аня говорит сухо, словно перечисляет факты, но с каждым новым словом ее голос теплее, будто вместе со словами о дочери уходит часть настороженности. — Такая… живая. Болтает без остановки. Всё время спрашивает «почему». Я иногда не успеваю придумывать ответы. Недавно мы пошли в парк, она решила, что голуби — это «почтальоны неба», и решила, что если им нашептать желание, тот они доставят его на небеса и оно тут же исполнится. Целый час она носилась по парку, пыталась поймать голубя и даже собрала компанию из единомышленников.
Я улыбаюсь, не сдерживаюсь. Слышу в голосе Ани то лёгкое веселье, что было когда-то — в тех далёких, почти стёртых годах, когда мы могли смеяться просто так, без причин.
— Она как ты, — говорю я. — Всё вокруг превращает в историю.
— Может быть, — тихо отвечает она. — Недавно устроила спектакль дома — «цирк Милы и мамы-Ани». Заставила меня надеть шапку с ушами и изображать льва. Я, конечно, пыталась отказаться, но у неё такая серьёзная моська была… пришлось. Потом мы обе валялись на полу от смеха.
Я закрываю глаза. Передо мной вспыхивает картина — маленькая девочка с кудрявыми волосами, смеющаяся Аня в домашнем свитере, свет из окна, разбивающийся на пылинки. Я вижу всё это, будто сам стою там, рядом, в их комнате. У меня внутри сжимается что-то острое, но тёплое.
— Звучит… прекрасно, — шепчу я. — Хотел бы я видеть это.
— Артём, — Аня будто опомнилась, голос её чуть дрогнул, — мы всегда жили без тебя. Она такая маленькая, ей невозможно объяснить, взрослые вещи и поступки. Она не переживет расставания со мной, это травмирует ее…
— Ань, я никогда ее у тебя не заберу! — перебиваю ее я, услышав слезы в ее голосе. — Я клянусь тебе!
— И я не хочу чтобы ты врывался в ее жизнь и исчезал. Это сложно объяснить ребенку, она быстро привязывается к людям. Если ты не готов стать отцом для нее навсегда, то и не стоит показываться. Я обещаю, что я справлюсь, что не стану тревожить тебя, я со всем справлюсь сама, если ты не готов стать для Милы отцом, которого она заслуживает.
— Ань, — я делаю паузу, даю себе секунду на раздумье и понимаю что для меня нет ни чего важнее на свете Милы и Ани. — Я никогда не исчезну. Я хочу чтобы бы ты дала мне шанс.
Она снова молчит, но теперь тишина другая — не холодная, а задумчивая. Я слышу, как где-то рядом с ней кто-то смеётся — детский голос, звонкий, чистый, как колокольчик. Мила. Сердце сжимается так сильно, что я с трудом дышу. Не хочу давить на Аню и решаю немного сдвинуть тему.
— Мила сейчас рядом? — спрашиваю осторожно.
— Да, — отвечает Аня тихо. — Рисует. Недавно научилась рисовать сердечко и теперь любой клочок бумаги украшен сердечком.
— Аня… — начинаю, но она перебивает:
— Всё, мне пора, — её голос снова чуть строже, но не холодный.
— Хорошо, — тихо говорю я. — Спасибо.
Она не отвечает. Просто в трубке слышен мягкий выдох, а потом — короткие гудки.
Я всё ещё лежу на кровати, телефон сжимается в руке. Закрываю глаза. Передо мной — картины из её рассказа, светлая комната, смех, Мила с карандашами, Аня с улыбкой. За эти дни со мной что-то произошло, я избавился от старой беспочвенной обиды и все вокруг изменилось.
Аня говорит о возвращении меня в жизнь Милы, но словно забывает о себе. А я хочу вернуться не как папа, который навещает свою дочь на выходных, я хочу быть частью их семьи.
  
30
 
Я закрываю глаза и, будто кто-то выключил свет, медленно погружаюсь в сон. Сны — отрывочные, наполненные детскими голосами и смехом. Мила рисует, Аня хлопотливо собирает коробку с красками, и я стою в стороне, наблюдаю со всем со стороны. Я хочу подойти, но что-то невидимое словно держит меня и не дает мне сделать шаг.
  
Просыпаюсь от звука телефона — резкого, настырного. На дисплее — имя Лёхи. Смотрю на часы: половина первого ночи. Сердце снова подскочило. Беру трубку, ещё в полусне, но голос Лёхи уже горячий, без той ровной уверенности, что была днём.
— Есть движение, — шепчет Лёха, и в голосе слышна и усталость, и напряжение. — Нашёл этого Селезнева, он раньше был достаточно популярный актер выступал во многих театрах. Но пять лет назад, о нем словно все забыли. Работает в мелком театре «Лира». Там он иногда помогает на репетициях, то ли как массовка, то ли сцены расставляет. Постоянного адреса у него нет, не понятно где он вообще обитает. Так что вариант только искать его в театре. Я договорился — директор театра завтра нас будет ждать. Завтра в десять у «Лиры».