Скажи им, что солгала

Хотя от Всемирного торгового центра меня отделяло не меньше трех миль, запах катастрофы, пожара и озона уже просочился в Кэррол-Гарденс. Дверь в нашу квартиру была надежно заперта: как толстая железная плита, она отрезала меня от остального мира – но окно на кухне я держала открытым, боясь, что вот-вот придется спускаться по пожарной лестнице или, наоборот, баррикадироваться в спальне. В те первые часы война казалась неминуемой. Настоящая война, прямо здесь. Внезапно стало очень легко представить танки, ползущие по Бруклинскому мосту, солдат, стреляющих друг в друга на Пятой авеню, и бомбы, взрывающиеся на Бродвее. Пустые музеи, магазины и рестораны. Здания с открыток, рассыпавшиеся в пыль. Наше поколение знало войны только по книгам или фотографиям из черно-белого прошлого. А нынешние шли так далеко, что не касались нас. Однако теперь война стояла у порога. Наша очередь, подумала я, вдруг осознав всю ее неотвратимость. Ну, конечно. Наше поколение не было гарантировано от катастроф, хотя почему-то думало так.
  
Я зашла в интернет, кусая губы от неповоротливости модема. Страницы загружались мучительно медленно, гораздо дольше обычного, словно преодолевая приливную волну. Когда мой почтовый ящик наконец открылся, я написала родным – сообщила, что со мной все в порядке, я в безопасности, но телефон не работает и позвонить я не могу. Минуту спустя пришло сообщение от отца, короткое и взволнованное: «Мы смотрим новости, пытались дозвониться. Будь осторожна, Анна! Не выходи из дома! Мы не знаем, что происходит».
Короткий укол раздражения. Мои родители так и не поняли, почему я отказалась от мечты о магистратуре в Йеле, где хотя бы есть шанс найти достойного мужа. Не поняли, что искусство – религия Нью-Йорка. На всей земле только этот город отвечал нашим амбициям. Они не понимали Нью-Йорка и не понимали нас.
«ОК, – написала я в ответ. – Но я же в Бруклине. Со мной все хорошо».
Я выключила компьютер, по-прежнему обуреваемая тревогой. Мне необходимо было чем-то заняться. Чем угодно. Я вытащила из-под кровати шляпную картонку, в которой хранила рисовальные принадлежности, и набор синтетических кистей. Чистого холста у меня не осталось, я разорвала пустую коробку, распластав ее по полу, и села рядом. Перестав прислушиваться к новостям, отвинтила крышки с тюбиков с красками «Гэмблин», всей грудью вдыхая острый запах, и по очереди выдавила разноцветные колбаски на меламиновую дощечку, которую использовала вместо палитры. Тюбики были почти пустыми, но это я и так знала. Краску я расходовала не жалея.
Не знаю почему, но, несмотря ни на что, я отказывалась понимать, насколько переломным станет этот день. Как с него начнется новый отсчет времени. Как все, что привело меня в Нью-Йорк, будет уничтожено. Я все еще думала о премии молодым художникам Фонда Эндрюс [16]. Если я выиграю – а я должна выиграть, должна обойти тебя, – люди увидят, на что я способна. Я попаду в газетные заголовки и получу представительство в галереях. Моя карьера взлетит. Мои мечты осуществятся, и ты для этого не понадобишься.
Мечта о награде, премии в десять тысяч долларов и личной выставке помогала мне держаться в бесконечные летние смены в кафе «Ля Соретт», принимая заказы, собирая грязную посуду и пряча скудные чаевые в карман фартука, чтобы оплатить аренду квартиры, краски и холсты. Все было нормально. Я справлялась со счетами. Работала. Чтобы выжить. Я должна была выжить. А для этого – продолжать писать. Даже в этот день. Отыскать способ погрузиться в гипнотическое спокойствие, которое позволяло мне часами писать, не отвлекаясь на еду, питье и походы в туалет. Перестать думать – о башнях и городе, о тебе и Майло. О том, что мы натворили.
Дай мне такую возможность, – молила я, набирая на кисточку последние капли «индийского красного». – Позволь мне исчезнуть.
Через некоторое время из окна на кухне донесся грохот. Я замерла с кистью в руке, почти уткнувшись лицом в картонку и пятна черной и красной краски. Меня пронзил ужас: Вот оно. Это конец. Я бросила кисть и побежала к окну – очень вовремя, чтобы увидеть тройку военных самолетов, треугольником пронесшихся над крышами. Кроме них и птиц, в небе уже много часов никого не было.
Под окном, на Конгресс-стрит, собрались люди; запрокинув головы, они смотрели вверх, будто небеса вот-вот разверзнутся и оттуда хлынет нечто библейское вроде лягушек или саранчи. Кто-то помахал мне рукой. Я глупо кивнула в ответ. Присмотревшись получше, увидела, что это Лиззи, показывающая мне спускаться.
Я оставила дверь в квартиру приоткрытой, слегка выдвинув защелку на замке, чтобы он не захлопнулся. В случае опасности мне совсем не хотелось рыскать по карманам в поисках ключей, чтобы попасть внутрь. Я пробежала четыре лестничных пролета вниз и впервые за этот день оказалась на улице. Ветер нес в сторону Бруклина дым и пепел, воздух наполнял запах смолы и резины, как в ремесленной мастерской в Хайсмите. Будто тысяча грузовиков одновременно резко затормозили и ушли в занос.
Я приблизилась к группе людей, очевидно живших по соседству – пустые, незнакомые лица, – и едва не столкнулась с Лиззи, стоявшей посреди улицы. Она обняла меня. Мокрая от пота рубашка, аромат, будто она с похмелья. Я отстранилась.
– Я пришла за вами, ребята, – воскликнула она. – Том разговаривает с родителями. Он тоже в пути. – Волосы грязные, будто она с утра не приняла душ. Лицо ненакрашенное, в носу золотая сережка-септум. – С тобой все в порядке?
Я кивнула.
– А с тобой?
– Вроде бы. Я пыталась звонить, но связи нет. Мы идем в «Счастье».
Я покосилась в сторону Корт-стрит. Казалось невероятным, что наш любимый бар по-прежнему на месте, подает пиво и лампочки в форме перцев продолжают гореть, а музыкальный автомат – работать.
– Уиллз наверху? – спросила Лиззи.
Ни один мускул не дернулся на моем лице, хотя перед глазами вновь прокрутилась та пленка: Тайлер с ножом, заброшенный склад, рука, зажимающая твой рот. Я помотала головой. Было еще рано; всего три часа прошло с тех пор, как обрушилась вторая башня.
– Она уехала на работу, – сказала я как можно спокойнее. – Я пытаюсь дозвониться.
– Знаю, я тоже. Наверное, она идет пешком. Ты видела толпу на мосту? Люди все в пепле.
Прежде чем я успела ответить, перед нами возник Том, сообщив на ходу:
– Бумер тоже идет. Из Мидтауна.
Лиззи резко развернулась.
– Он звонил?
– Он был в офисе. Там телефоны еще работают. – Том замешкался. – Может, пойдем?
Я подняла глаза на окно нашей кухни и подумала о своих красках на полу, засыхающих в открытых тюбиках, о красном наброске на картоне, который толком не закончила.
– Я поднимусь, оставлю Уиллз записку, – сказала я. – Подождите минутку.
Я взбежала по ступенькам и подошла к своей картине. Ерунда – просто мазки красного, лишенные всякого смысла. Я смяла картон и затолкала в мусорное ведро, швырнула туда же пустые тюбики, накрыла крышкой шляпную коробку, поставила в раковину меламиновую дощечку. Нашла старую квитанцию и ручку в ящичке с мелочами и попыталась писать, но чернила пересохли. Я бросила ручку и поискала еще что-нибудь пишущее.
«Встречаемся в „Счастье“», – черкнула я, пририсовав к «С» сердечко, потому что хотела, чтобы все выглядело как обычно. Подложила записку под кофеварку, сдернула с крючка связку ключей, заперла дверь и убежала.
  
Даже средь белого дня в «Счастье» было темно. Мы сели за столик так, чтобы видеть телевизор, продолжавший сыпать фактами и предположениями. Лиззи напротив меня курила сигарету за сигаретой, Том вырезал на деревянном столе перочинным ножом 9–11–01. Мобильные телефоны лежали перед нами, звук был включен на полную.
Наконец, спустя несколько часов, бармен крикнул в нашу сторону: