Скажи им, что солгала
Анна, сбитая с толку, огляделась по сторонам. Остальные, ни секунды не колеблясь, подчинились указаниям профессора.
Анна зажмурилась следом за всеми.
– Представьте себе картину, – провозгласил Кейп. – Любую. Какая первой приходит в голову.
Анна сразу же увидела, как разбрызгивает краску на натянутый холст. Пишет пейзаж в громадной, залитой солнцем студии. Серьезная, как О'Кифф [7]. Искусная, как Каналетто [8].
– Что вы видите? – раздался голос Кейпа. Анна ощутила, как он прошел мимо нее в конец класса. – Учитывайте шесть основных критериев: текстуру, линии, форму, цвет, пространство и перспективу. Глядя на ваше произведение, постарайтесь оценить каждый.
Сквозь шелест вентиляторов раздался новый звук – шорох. Веки Анны дернулись. Ей хотелось открыть глаза, увидеть, что происходит, но она не осмеливалась. Щелчок, за ним тихий гул.
– Теперь, – сказал Кейп из-за ее спины, – открывайте.
Анна мигнула. Свет в студии был потушен, жалюзи опущены – они плавно покачивались от теплого ветерка. На доске светилась проекция картины. Портрет женщины, искаженный, изуродованный: пальцы вцепились в рот, лицо расколото на части. Пикассо – Анна это знала, – тридцатые. Портрет одной из многочисленных муз художника.
– Что вы видите? – спросил студентов Кейп.
– Пикассо, – ответила Анна.
– Это понятно.
Вспыхнув, она схватилась за края табурета. Ей очень не нравилось ошибаться.
– Я хочу, чтобы вы вспомнили критерии, – продолжал Кейп. – Текстура, линия, форма, цвет, пространство, перспектива.
– Пространство.
Анна повернулась к говорившей – девушке с растрепанной шевелюрой. Ее лицо было спокойным, пальцы крутили карандаш.
– Все три измерения сразу, – продолжала девушка. – Лицо одновременно с нескольких углов.
– Очень хорошо. – Кейп нажал кнопку, и слайд сменился. Снова женский портрет, на этот раз Матисс. Женщина выглядела плоской и неестественной. Анна подумала, что она уродлива, цвета слишком яркие.
– А здесь?
– Цвет, – сказал кто-то.
Кейп снова переключил слайд. Леонардо да Винчи, «Мона Лиза». Но Анна уже поняла, что это не ответ. Модель не имела значения – она была лишь средством для достижения цели. Кейп хотел, чтобы студенты разглядели, как художник изобразил ее лицо и фигуру.
Анна знала ответ. Она заставила себя открыть рот.
– Перспектива.
Кейп кивнул и снова щелкнул проектором.
В конце занятия Кейп поставил на стол круглый стеклянный аквариум.
– Итак, – сказал он, когда все собрались вокруг. – Возьмите каждый по две бумажки.
Студенты по очереди вытаскивали из стеклянного шара свернутые в трубочки полоски бумаги и читали про себя. Анна осторожно запустила руку в аквариум. Она понятия не имела, что там внутри, и неизвестность заставляла ее нервничать. Развернув первую бумажку, она увидела слово гордыня, написанное округлым почерком Кейпа. На втором – зависть.
– Семь смертных грехов? – догадался кто-то.
Кейп кивнул и объяснил задание: каждый студент должен создать работу, отражающую оба понятия, которые ему достались.
– Постарайтесь взглянуть на вещи шире, – сказал он под звуки застегивающихся молний и шелест бумаги. – Подумайте о Северном Ренессансе. Босхе [9] и Брейгеле. Вспомните Серрано и Мэпплторпе [10], даже Малларме [11]. Но в первую очередь я хочу, чтобы вы помнили критерии, которые мы обсуждали сегодня. Текстура, линия, форма, цвет, пространство, перспектива.
Анна посмотрела, как остальные, сбиваясь в группки по двое-трое, уходят в общежития или кафетерии – или куда там ходят первокурсники, – но осталась сидеть на стуле, записывая фамилии: Серрано, и Мэпплторп, и Малларме, – чтобы позднее найти их в энциклопедии. Предстояло запомнить целую кучу художников – особенно современных. Анна, сколько могла, училась сама, знала основные имена, но сегодня почувствовала, будто ловит рыбу голыми руками и та скользит сквозь пальцы. Когда она закончила писать, все уже ушли, даже профессор Кейп. Ей никуда не было нужно, никто ее не ждал. Девушка задержалась за столом, переписав каллиграфическим почерком шесть критериев и слова, которые ей достались, – гордыня и зависть. Попыталась сосредоточиться, чтобы перед глазами появился какой-нибудь образ. Что-то, что можно нарисовать.
Наконец она вышла из студии и медленно двинулась вниз по металлической лестнице, кончиками пальцев опираясь на шершавую белую стену. Она старалась не спотыкаться и производить поменьше шума, если такое было вообще возможно. Все звуки в Хайсмите гремели и эхом отдавались в пространстве. Спустившись, Анна повернула ручку входной двери и тут же зажмурилась от туманного осеннего солнца. Вдоль Эш-стрит тянулась низкая кирпичная стена – остатки здания, снесенного в 1970-х, когда попечительский совет выделил средства на новый корпус факультета искусств, в стиле брутализма. Студенты использовали ее как скамейку, где можно поболтать, пожаловаться на критику, посплетничать, сделать набросок и затушить сигарету о буквы, выписанные в бетоне, – ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ СТУДИИ ХАЙСМИТ. 1974.
Сейчас на скамье примостилась девушка со стильной лохматой гривой, держа в одной руке сигарету, а в другой – связку ключей с китчевым брелоком в виде Эйфелевой башни. Анна шагнула вперед, зацепившись пяткой за стальную дверь. От толчка в спину она негромко вскрикнула.
Девушка не спеша перевела взгляд в сторону Анны и выпустила через плечо тонкую струйку дыма.
– Ты была в классе Кейпа, – констатировала она таким низким и ленивым голосом, будто ей было ужасно скучно.
– Ага. – Анна убрала длинные прямые волосы за уши. Волосы были предметом ее гордости – блестящие, чистые, ухоженные, – но вдруг собственная прическа показалась ей унылой и провинциальной.
Девушка протянула руку, и Анна впервые посмотрела в ее глаза – цвета голубого льда. «Сияющий синий», если выбирать из «Гэмблин» [12], смешанный с двумя частями белил.
– Я Уиллоу, – сказала девушка.
– Анна.
Они пожали друг другу руки. Кожа Уиллоу была мягкой – крайне нехарактерно для художников, которые постоянно соприкасаются с едкими жидкостями, режутся о канцелярские ножи и до мяса оттирают ладони хозяйственным мылом. Кто она? Фотомодель?
– С первого курса? – поинтересовалась Уиллоу.
Анна кивнула.
– И я. Ты откуда?
– Бексли. – Анна туманным движением указала себе за спину. – Рядом с Коламбусом.
– Ой, здорово! – воскликнул голос за спиной. Только тут Анна заметила заколки-бабочки.
– Хорошо учиться рядом с домом, да? – Вторая девушка тоже протянула руку. – Привет. Я Лиззи Стоун. И, прежде чем вы спросите, я из Луисвилля.
Анна повернулась обратно к Уиллоу.
– Ты тоже?
– Ну нет. – Уиллоу бросила сигарету на тротуар и поношенным ботинком, похожим на те, что были на профессоре Кейпе, втоптала окурок в асфальт. – Мы встречались в общаге. Я из Чикаго.
Городская. Вот в чем было дело – теперь все сходилось. Уиллоу источала уверенность и неброский гламур, которые у Анны ассоциировались с большими городами. Она никогда не была в Чикаго, но однажды, в шестнадцать лет, ездила в Нью-Йорк с художественным кружком. Та поездка открыла ей глаза: на стиль, на творчество, на бурлящую городскую жизнь. Ей всегда нравилось рисовать, но тогда, в первое посещение МоМА [13], замерев перед шестнадцатифутовым полотном Хелен Франкенталер [14] из цветных пятен, она осознала, что хочет большего, чем блокнот и почетная розетка из лент со школьной выставки. Хочет именно этого. Видеть свои работы на этих стенах. Стать Настоящим Художником.