Скажи им, что солгала

Майло выхватил трубку. Набрал, прислушался, нахмурил лоб.
– Какого черта вообще происходит?
Казалось, он на грани нервного срыва. Он переминался с ноги на ногу, кусая большой палец и таращась в телефон. Сомневался насчет меня и себя самого. Наш план был пустяком, шуткой, подставой. Мы хотели тебя припугнуть, нарушить твои планы, слегка отомстить за то дерьмо, в которое ты нас окунула. Майло думал, что страх сделает тебя более гибкой. Податливой. Ведь ему всегда этого хотелось. Но я-то знала: ты создана не из глины, а из стекла. Чтобы освободиться, мы должны разбить тебя вдребезги.
  
Майло швырнул телефон о стену. Я зажала уши: трубка, подпрыгнув на полу, раскололась надвое, батарейка повисла на тонких красных проводках. Майло стиснул голову руками; я почти ощущала, как его ногти впиваются в кожу. Почти чувствовала, как его пальцы тянут меня за волосы.
Опять новости. Пенсильвания. Угнанные самолеты. Дикторы называли имена, которых я никогда раньше не слышала. Все это звучало как сказка. Фантазия. Далекая и чужая… Я подумала о своей семье, дома, в Бексли. Наверняка они смотрят те же новости, собравшись вокруг телевизора в гостиной. Только что показывали «Доброе утро, Америка», а потом вдруг такое. Я представила маму, нервно складывающую выстиранное белье, и Генри, в слезах сжавшегося в комок на диване.
Я схватила трубку, соединила разбитые части и вернула на место батарейку. Снова выпуск новостей. Все мосты и аэропорты в городе закрыты, метро не работает. Я поморгала, глядя на экран, перевела взгляд на стены вокруг с твоими фотографиями, моими картинами, рамками афиш с наших выставок. Все казалось таким мелким. А комната – тесной.
Мы попали в ловушку.
Ледяным негнущимся пальцем я ткнула кнопку телефона. Сигнала не было.
– Ты его сломал, – сказала я.
Майло провел пальцами по лицу, оттянув кожу так, что глаза едва не вывернулись наружу.
– Я не могу просто сидеть тут.
Я снова покосилась на телевизор, на дым и сирены. Прошла минута, может, две. И тут у меня внутри будто щелкнуло: Это чрезвычайная ситуация. Обычные правила не действуют. Я должна позвонить семье, услышать голос брата – вне зависимости от того, сколько стоит дурацкая минута разговора в дневное время. Я бросилась в спальню, схватила с тумбочки мобильный и набрала номер маленького желтого домика в Огайо. Вместо звонка телефон издал сердитый скрежет и отключился.
Я кинулась сообщить Майло. Поток слов прорвался еще до того, как я вбежала в гостиную:
– Мой мобильный тоже не работает, я не понимаю…
Гостиная ответила пустотой.
Майло в ней больше не было.
Тогда я еще не знала, Уиллоу, но и тебя тоже больше не было.
 
Глава 2. Четыре года назад
 
Когда они познакомились, стоял сентябрь – первая среда их первой недели в колледже. Еще тепло, чтобы парни прыгали с тарзанки в озеро Уобаш, а девчонки, одетые в бикини «Джей Крю» и одинаково загорелые, подбадривали их задорными возгласами с каменистого берега. В тот день первокурсница Анна Вон смирно сидела за обшарпанным чертежным столом в противоположной части кампуса Университета Болвин – здании факультета искусств Хайсмит. Высокий табурет рядом с ней оставался свободным – вполне ожидаемо, – но это не имело значения. Анна аккуратно разложила на столе свой блокнот и заточенные карандаши, провела пальцем по узору, выцарапанному на столешнице, и выдохнула с облегчением оттого, что находится здесь, в этой студии. Наконец-то.
Свобода, обретенная с поступлением в колледж, пивные вечеринки и новые знакомства, мягкие зеленые газоны или старинные кирпичные корпуса общежитий казались ей пустяком. Главным был Хайсмит – уродливый обломок брутализма 1970-х на углу Эш и Эзбери, темное пятно на архитектуре кампуса в стиле неоготики. Она приехала сюда ради Хайсмита с его выдающимися профессорами и безжалостными сессиями, о которых она столько читала и думала с тех самых пор, как преподаватель изобразительного искусства в старшей школе рассказал ей об этом месте. Хайсмит – единственная причина, по которой Анна выбрала этот, в остальном консервативный, колледж в глубинке Огайо. Первый шаг в ее плане стать художником – настоящим, выставляющимся в галереях, знаменитым во всем мире Художником.
Профессор Энтони Кейп вошел в кабинет, и по рядам студентов пробежал шепоток. Кейп был знаменитостью, слава о нем вышла далеко за пределы кампуса. Со своей галереей в Нью-Йорке, обзорами на «Артфоруме» [3] и номинацией на первую премию Гуггенхайм – Хьюго Босс [4], после которой пошли слухи, что он точно заберет и следующую. Профессор преподавал в Университете Болвин десять лет, и трое из его студентов уже стали известными художниками. Один, в двадцать шесть получивший степень магистра искусств, пару лет назад участвовал в биеннале Уитни [5], и когда его спросили, кто оказал на него наибольшее влияние, ответил: «Тони Кейп – единственный и неповторимый».
Именно к этому и стремилась Анна: перейти из Болвина на лучшую магистерскую программу по живописи в США, в Йель, где топовые галеристы выискивали новые таланты, как «Голдман Сакс» [6] ищет ценные кадры среди выпускников тамошнего МВА. Она могла туда попасть. Она была достаточно хороша и знала об этом. Нужен был лишь толчок. Рекомендация Энтони Кейпа.
Сейчас, оказавшись с ним в одной комнате, Анна находила Кейпа до странности непримечательным: приземистый мужчина средних лет, с седоватой бородкой, в рабочих ботинках и фартуке, перепачканном черной краской.
– Добро пожаловать в «Два Измерения», – начал Кейп, но внезапно его перебил хлопок железной двери за спиной.
Девушка, последняя из группы, ворвалась в кабинет подобно взрыву, громкому и неожиданному, в черной обрезанной футболке, явно без лифчика, в болтающихся на бедрах линялых джинсах-клеш, настолько широких, что Анна не видела ее обуви. Миниатюрная фигурка выделялась заметными округлостями; в пупке блестела сережка, в носу – еще одна. Длиннющие волосы казались спутанными, как у дикарки. Вопреки первоначально отталкивающему виду она была красива. Анна видела таких в модных журналах.
– Простите, – обратилась девушка к Кейпу, отбрасывая со лба лохматую каштановую прядь и улыбаясь. Она повернулась к классу – двенадцати студентам, которые отчаянно, как и Анна, боролись за место здесь, отправив портфолио в приемную комиссию за год до поступления, выстояв на прошлой неделе бесконечную очередь на регистрацию и внеся взнос за студию. Все, чтобы оказаться в этой самой группе, у этого самого профессора. Возбужденные и взволнованные, все замерли при виде новенькой.
– Простите, – повторила она, обращаясь на этот раз к классу. – Не могла найти корпус.
Кейп знаком показал ей садиться.
– Бывает.
Никто не шелохнулся, пока она шла через кабинет. Никто не заговорил. Девушка прошагала к свободному стулу рядом с Анной, оставив за собой шлейф сигаретного дыма и чего-то растительного: цветущей жимолости, свежескошенной травы… Устроившись между Анной и ее соседкой с пластмассовыми заколками-бабочками в волосах и уловив взгляд Анны, она улыбнулась.
  
Анна торопливо отвернулась и уставилась на доску. На секунду ей показалось, что профессор потерял дар речи от вида этой девушки.
Кейп поморгал, словно ему в глаза попал дым.
– У всех есть учебники?
Анна потянулась за книгой, лежавшей на столе. «Зрительный опыт». Большая часть издания, купленного у букиниста за двадцать один доллар, была уже пролистана. Она опустила ладонь на обложку, ожидая указаний.
– Закройте глаза, – велел Кейп.