Вечные Пески. Гексалогия (СИ)

Есть тоже приходилось на ходу, экономя время. Кто‑то доставал сушёное мясо из седельных сумок. Кто‑то жевал лепёшки, запивая тёплой водой из фляг. Да мы даже спали в сёдлах. Я видел, как размеренно качаются фигуры уснувших людей. Как их головы клонятся к бурым гривам переханов. Как, не удержавшись, кто‑то съезжает на бок, а сосед толкает его локтем, будя и возвращая в седло. По счастью, обошлось: никто за весь переход так и не свалился на землю. Но вообще‑то спать в седле без должных навыков – дело опасное.
  
Была и ещё одна сложность. Начинали ломаться телеги. Кочевые повозки были отлично приспособлены для песков. Однако плохо себя показывали на каменистой почве, преобладавшей вдоль Разлома. К тому же, лёгкость конструкции достигалась в ущерб надёжности. Так‑то кочевники каждый вечер в стойбище проверяли свои повозки, но сейчас у них на это не хватало времени. День пропустили обслуживание телег, два… И вот, пожалуйста, полезли поломки, которые некогда было устранять.
Первая телега пострадала на камнях, когда колесо попало в выбоину, и ось треснула. Я приказал перегрузить поклажу на другие телеги, а гнуров распрячь и гнать вместе с колонной. Ну а саму поломанную повозку бросить и идти дальше. Кочевники, конечно, говорили, что могут её починить, уговаривали меня остановиться, но я запретил тратить время. Телеги – дело наживное, а жизнь у каждого только одна.
Мы оставили их за спиной, наверно, с десяток. Могли и бы больше, но достигли предела, при котором телеги пришлось бы бросать вместе с поклажей. А такое кочевники уже точно бы не перенесли. Но теперь и переханам стало тяжелее, и оставшимся гнурам. К счастью, животные из‑под телег не пострадали, поэтому тяжеловозов иногда можно было менять. А вот переханов заменить было некем.
Тадар подъехал, когда солнце уже касалось края земли. Старик выглядел усталым, но держался в седле с прямой спиной.
– Впереди будет удобное место, воевода. Уступ у Разлома. Узкий перешеек. Если кто и придёт за нами, там хотя бы проще обороняться.
Я кивнул, не спрашивая, кто может придти. Голодные демоны, враждебные кочевники, неважно. Важно было, наконец, остановиться где‑то на ночлег. Даже если пару гонгов сна удастся перехватить, заодно согревшись у костра – и то хорошо.
Когда солнце почти зашло, я увидел нужное место. Впереди, там, где Разлом делал изгиб, показался выступ. Он вдавался в ущелье широким языком. И будто причудливый мост, к нему вела узкая полоса земли. Этот перешеек был не шире десятка шагов. По нему едва могли бы проехать разом три телеги. А с обеих сторон – пропасть.
Колонна замедлилась, втягиваясь в горловину. Я придержал перехана, пропуская телеги вперёд, и оглянулся. Позади, насколько хватало взгляда, тянулась пустая степь. Ни всадников, ни дыма, ни пыли, ни гухулов. Пока всё было чисто, но дадут ли нам отдохнуть? Я очень надеялся, что да. Но последние события заставляли готовиться к худшему.
Люди на уступе уже разводили костры, распрягали животных. Я спешился, однако ноги отказались держать. Пришлось опереться на шею перехана, чтобы не упасть. Видимо, ещё сказывались последствия тяжёлой ночи. Да и перенапряжение с шёпотом.
– Выставить дозоры на перешейке! – приказал я подошедшему Истору. – Скажи, пусть глядят в оба.
Он кивнул и исчез. Ко мне подошёл Ферт, осмотрел внимательно и покачал головой:
– Если будешь перенапрягаться и дальше, вполне можешь умереть, – заметил он. – Ты выглядишь сейчас лет на пять старше.
– Если не буду перенапрягаться, умру гораздо раньше, – хмыкнул я, но всё же уточнил: – Это пройдёт?
– Да, после отдыха, – кивнул шептун. – Но если перегнёшь палку с расходом собственных сил, то рискуешь раньше времени стать стариком.
– Быть стариком не так уж и страшно, – улыбнулся я. – Страшнее остаться молодым, но единственным выжившим. Вот это действительно жутковато. Женщины же шептунами не становятся, так?
– Хм… Очень редко, – ответил Ферт.
– Заботясь о своём здоровье, я рискую убить меньше демонов. А значит, спасти меньше бойцов, – кивнул я. – А в Крае Людей и так население с каждым днём убывает. Ну и какой мне смысл быть живым, последним и страшно одиноким?
– Возможно, никакого, – вынужденно согласился с моей логикой Ферт.
– Тогда я буду исходить из этого, – ответил я. – А отдохнуть и в самом деле нужно…
Лагерь разбили наспех. Часть телег стащили к перешейку, сомкнув бортами. Получилась стена: низкая, ненадёжная – однако лучше, чем ничего. За ней выставили дозорных – самых бодрых из всех, хотя бодрых среди нас почти не осталось. Остальные расползались по уступу кто куда. Шатры ставить не стали: не было сил, не было времени. Люди прямо в броне, сжимая в руках мечи и копья, садились на землю, на плащи, на седельные подушки.
И даже такой отдых был лучше, чем его отсутствие. Да, ночью мы все замёрзнем из‑за нехватки костров, которых развели всего‑ничего. Зато останется топливо на переход по дну Разлома.
Я лёг у самого края обрыва. Наспех закутался в одеяло и плащ, чтобы уберечься от ночного холода. Вечерний ветер стихал, а воздух быстро охлаждался. Внизу, в темноте, гудел Разлом: ветер бился о стены, выл, метался, и этот звук не давал уснуть, даже когда глаза слипались. Я слышал, как рядом кто‑то возится, как скрипят телеги, как фыркают переханы, ощущая чужую тревогу.
Мы все нервничали и боялись. Но мне, как «воеводе», приходилось нервничать вдвойне, не только за себя. Я боялся, что не смогу обеспечить людям отдых, не смогу довести их до Приречья. Что потери будут слишком большими.
Сон приходил урывками. Я проваливался в темноту, и меня тут же выкидывало обратно. То крик дозорного почудится, то стук копыт, то сердце с чего‑то вдруг ёкнет. И вот ты уже сидишь и вслушиваешься в ночь, сжимая рукоять топора. А вокруг ничего, только холод и тишина. Казалось бы, ложись, спи, но отчего‑то не спится.
В какой‑то момент я перестал различать, где явь, где дрёма. Мерещились лица, голоса, в каждом шорохе чудились шаги. Я знал, что дозорные смотрят в темноту, что перешеек перекрыт, что никто не пройдёт незамеченным. Но мозг отказывался верить в безопасность. Я подсознательно ожидал нападения. Отчего и продолжал всякий раз просыпаться.
Под утро холод стал невыносимым. Я открыл глаза и понял, что больше не усну. Просто лежал, глядя в тёмное небо, где звёзды гасли одна за другой. Пальцы онемели, ноги свело, и даже под плащом не сохранилось крупиц тепла. Я сел, растирая руки и ноги, огляделся. Люди спали вповалку, сбившись в кучи, чтобы согреться. Кто‑то натянул на голову одеяло, кто‑то зарылся в кучу седельных сумок. Дозорные у телег выжидающе глядели на восток, где начинало сереть небо. И, кутаясь в плащи, регулярно переминались с ноги на ногу.
Животные и то сбились в плотную кучу. Переханы, гнуры, танаки… Все они жались друг к другу, стараясь уберечь остатки тепла. К слову, многие кочевники тоже не побрезговали спать среди скотины. И эти смелые люди выглядели, надо сказать, самыми отдохнувшими.
Никто так и не напал. Я выдохнул, и пар облачком растаял в холодном воздухе. Если такая ночь повторится, нам крупно повезёт, очень крупно… Но мне почему‑то не верилось в наше везение. Казалось, мы его где‑то оставили. И теперь оно лежало забытое и потерянное среди песков. А на нас, чьей‑то злобной волей, валилась одна беда за другой.
Между тем, остальные спящие начинали открывать глаза. От холода, от голода, оттого, что рядом кто‑то зашевелился. Они поднимались с тяжёлыми стонами. Разминали конечности, пытаясь побыстрее согреться.
  
Завтракали опять на ходу. Кто‑то нашёл вчерашнюю лепёшку, кто‑то разломил сушёное мясо, и всё это было запито водой из фляг. Разводить костры для готовки я запретил. У нас оставалось мало топлива. Его надо было собирать, но вокруг не наблюдалось ничего, что сгодилось бы для костра. Оставалось рассчитывать на то, что имелось с собой. Отъезжать на сбор какого‑нибудь сухостоя не было времени.
А впереди ждал Разлом, где надо как‑то греться. Ну и как тут разрешить разводить костры?