Теряя веру. Как я утратил веру, делая репортажи о религиозной жизни

МЭНЛИ: Я вам скажу, что я имею в виду! «Приходи ко мне, переночуй у меня. Утром будешь прислуживать на богослужении. А пока что я залезу к тебе в штаны, схвачу тебя за член и за яички, может быть, доведу до семяизвержения, а тебе двенадцать лет, или десять, или восемь, или всего шесть; а потом поведу тебя в ванну и сам буду тебя мыть, и ты почувствуешь, как мой эрегированный член, член священника, упирается тебе в спину, а тебе восемь или десять лет»! Вот что я имею в виду, отец.
  
ЛОЙЕНС: Ах это! Что ж, по крайней мере, теперь понятно, о чем мы говорим, потому что до сих пор...
МЭНЛИ: Счастлив, что все эти увлекательные подробности теперь известны и вам. Так как же вы думаете, какое влияние это могло оказать?
ЛОЙЕНС: В культуре атабасков лет 30—40 назад — или когда это произошло, не знаю, вы ведь не указываете сроки, — это оказало бы меньшее влияние, чем, например, в Фэрбенксе или в Спокейне.
Рвение Мэнли и его команды экспертов обогатило его фирму, а жертвам насилия священников помогло получить многомиллионные компенсации. Однако для самого Мэнли цена побед оказалась высока.
— Представьте себе: каждый день вы находите людей со вспоротыми животами, — говорит Мэнли. — Работа у вас такая. Вы вправляете обратно вывалившиеся кишки, зашиваете раны и ищете мясника, который это проделывает. Дела о сексуальном насилии священников очень на это похожи: только вместо вспоротых животов и кишок — раненые души и хлещущие через край эмоции. А вы пытаетесь как-то все уладить. Эти люди уже взрослые, но вы имеете дело с искалеченными детьми.
— Моя жизнь трещала по швам, и я все спрашивал себя: а как же сами эти священники и епископы? Как они могут жить, словно ничего не произошло?! Священник вонзает нож в ребенка; епископ отмывает нож от крови и кладет туда, откуда священник легко сможет снова его достать. Чтобы такое творить, надо быть чокнутым ублюдком! А они это делают холодно, расчетливо. И ничего. Все нормально. А мы во время освящения [т. е. Евхаристии] должны этих людей принимать in persona Christi — видеть в них самого Христа?!
За пять лет нового тысячелетия Мэнли набрал — при росте в шесть футов — более 75 фунтов, а давление его подскочило до угрожающих высот. По ночам, не в силах заснуть, он коротал время со «старым другом Джеком Дэниелсом». Уныние и ярость, которые испытывал Мэнли, едва не разрушили его идиллическую семейную жизнь в Корона-дель-Мар на берегу Тихого океана. Его жена — яркая женщина, в колледже игравшая в баскетбол, впоследствии работавшая в Госдепартаменте, свободно говорящая на нескольких языках, все чаще заговаривала о разводе; ухудшились отношения и с четырьмя детьми, особенно со старшими девочками-подростками.
— Я был в таком состоянии, что срывался на них из-за любого пустяка, — рассказывает Мэнли. — А когда мы поехали в отпуск в Италию, я по утрам просто не мог себя заставить встать с постели. Настолько мне было худо.
Однажды, проезжая по шоссе Пасифик-Коуст близ Сан-Клементе, он вдруг представил себе, ярко и в деталях, как приставляет к виску «глок» 45-го калибра и вышибает себе мозги. Мысль о самоубийстве напугала Мэнли; он бросился к психотерапевту. Несколько лет психологического консультирования, по его словам, помогли ему спасти свой брак, восстановить отношения с детьми и избавиться от гнева, пожирающего его изнутри.
Лишь в одном терапевт оказался не в силах ему помочь — не смог спасти его веру.
Впервые Мэнли понял, что теряет веру, в 2001 году, во время допроса Нормана Макфарленда — бывшего епископа Оранжского на покое, ключевого свидетеля в деле Райана Ди Мария. Войдя в зал, епископ достал и положил перед собой четки и молитвенник. Точно такими же четками и молитвенником пользовалась мать Мэнли, но у нее четки были истерты, а молитвенник истрепан и зачитан почти до дыр. У Макфарленда же эти священные предметы выглядели новенькими, словно он никогда ими не пользовался.
— Я понял, — рассказывает Мэнли, — что эти четки и молитвенник — просто реквизит.
Его подозрения подтвердил и дальнейший разговорс епископом, в ходе которого тот сообщил, что «рано созревшая» 15-летняя девочка может стать для священника искушением, которому невозможно противиться.
МЭНЛИ: Верно ли, что вы подходили к проблеме по-разному в зависимости от того, совершил ли священник сексуальное преступление против трехлетнего ребенка или против семнадцатилетнего подростка?
МАКФАРЛЕНД: Да, здесь есть разница.
МЭНЛИ: В чем она заключается?
МАКФАРЛЕНД: Насколько мне известно, специалисты считают, что педофилия [неизлечима].
МЭНЛИ: А как насчет пятнадцатилетней девочки?
МАКФАРЛЕНД: Это тоже очень дурной поступок.
Но, мне кажется, здесь больше вероятность того, что это был единичный случай... Такое искушение легче понять. Как можно совершить такое с младенцем или маленьким ребенком — я и представить не могу. Но так ли велика разница [между] пятнадцатью и семнадцатью годами? Девочка может рано созреть, может выглядеть очень, очень взрослой... да, конечно, это искушение.
К 2003 году, когда стали известны аляскинские преступления, Мэнли уже знал, что утратил веру.
— Когда все это началось, — говорит он, — я думал, речь идет о греховности нескольких священников. Но ни в одном случае, по которому я работал, я не встретил ни одного клирика, который бы поступил правильно.
Ни одного! Не все они дурные люди — но ни одному из них не хватило мужества поступить так, как надо.
— Если ты католик, тебя с детства приучают к мысли, что священник — образ Христов, а ты — грешник.
С малых лет тебе внушают безграничную веру в священников и строгость к себе. И вдруг ты понимаешь, что для них ты просто дойная корова! Из тебя выжимают деньги, по твоей спине взбираются к карьерным высотам. И все. А все эти разговоры: «Мы приведем твою душу на небеса» и так далее — просто маскировка. Когда до тебя это доходит — это как удар наотмашь, это по-настоящему валит с ног.
Однажды утром, в 2006 году, Мэнли снял с шеи изящный «чудесный медальон» — популярный католический символ, якобы созданный в XVIII веке святой Екатериной Лабур по указанию Девы Марии. «Все, кто носит такой медальон, будут получать великую благодать», — будто бы сказала Святая Дева. Свой «чудесный медальон» Мэнли получил во втором классе, в день своего Первого Причастия. На обороте его выгравированы слова: «Я католик. Пожалуйста, пригласите священника». Он надел этот медальон семилетним мальчиком и никогда не снимал.
— Он был частью меня, — рассказывал Мэнли. — Снять медальон — для меня это был знак, что все кончено, окончательно и навсегда. Я просто больше не мог. Мне было очень грустно; но это стало для меня началом освобождения, эмоционального и духовного.
Журналистам не положено смешивать профессиональные отношения с дружескими. Во время католического секс-скандала я завязал тесные профессиональные контакты с людьми по обе стороны баррикад, однако никогда не переходил грань: не делился с ними собственными мыслями и переживаниями. (С одним человеком в церкви мы стали друзьями; но, когда это произошло, я сообщил об этом редакторам и перестал о нем писать.) О том, что Джон утратил веру, я почти ничего не знал. Лишь несколько лет спустя, уже перестав писать о религии, я узнал, что он прошел путь, очень схожий с моим, — путь тяжелых переживаний, ссор с близкими, разочарований, обращения за помощью к психологам... и, наконец, потери веры.
Однако сейчас, в 2004 году, когда мы с Джоном сидели в ресторане, он был для меня только информантом. Я знал его как бесстрашного и упрямого противника церкви. Однако сейчас, сидя за столом, он с трудом выдавливал из себя рассказ о том, что увидел на Аляске. И, еще не закончив ужин, я понял: об этой истории стоит написать.
  
Через несколько месяцев вместе с фотографом «Таймс» Деймоном Уинтером я летел на западный берег Аляски, чтобы своими глазами увидеть, что там произошло. Я чувствовал, репортаж получится что надо; но еще более привлекало меня то, что это будет последняяглава, последняя нерассказанная история о католическом секс-скандале — рассказ о том, как священники-растлители проникли в один из самых отдаленных уголков мира. Вот почему, несмотря на резонные опасения, охватывавшие меня при мысли о морозе, от которого не спасет ветровка с капюшоном, и о самолетах-«кукурузниках», в конце января 2005 года я сел на рейс «Аляска Эйрлайнз», летящий из округа Оранж в Анкоридж. Это было первое мое путешествие на Аляску.