Охотясь на злодея (ЛП)

— Хочешь сказать, это моя вина, что ты пихал свой член во все подряд?
— Частично? То есть нет, но тогда я думал, что ты меня бросил, и отчаянно пытался воссоздать ту искру, которую почувствовал, но в итоге так и не смог… Стоп. Подожди. Вообще-то, смог.
Его глаза темнеют.
— С кем?
— Ревнуешь?
— Не шути со мной, Юлиан, — его пальцы замирают в моих волосах, удерживая пряди, но не натягивая их. — С кем ты почувствовал эту искру? Я и так готов убивать при мысли о тех, кто был у тебя до меня, но почувствовать искру с кем-то другим…
  
— Это был ты. Расслабься, чувак.
— Я? — выражение его лица немного смягчается.
— Да. Я почувствовал эту искру, когда мы впервые по-настоящему поцеловались. И под «по-настоящему» я имею в виду не те нерешительные, украденные подростковые поцелуи четыре года назад.
Его губы дергаются в улыбке, и мне нравится, что он всегда улыбается рядом со мной, – иногда против собственной воли, а иногда, потому что не может иначе.
И в других случаях, как, например, сейчас.
— Мы были идиотами, — говорит он, его пальцы снова поглаживают мои волосы, почти убаюкивая.
— М-м-м, зато это была самая гламурная би-паника. Десять из десяти. Вообще-то, шесть из десяти. Потому что мы потеряли четыре года, понимаешь, к чему я клоню?
— Может, нам нужны были эти четыре года, чтобы оказаться там, где мы есть сейчас. Так что никаких «а что, если бы» или скрытых сожалений.
— Ты все еще о чем-то жалеешь?
— Не думаю, что вообще когда-то сожалел о чем-то, что касается тебя.
— В последний раз, когда я спросил тебя о твоих чувствах ко мне, ты назвал нас временными.
Он морщится, его пальцы на мгновение замирают.
— Ты никогда этого не забудешь, да?
— Не знаю. Может, когда-нибудь.
— Прости, малыш. Я никогда не считал тебя временным, честно.
Я прищуриваюсь.
— Ты говоришь это только потому, что я валяюсь на кровати весь в бинтах?
— Нет.
— И откуда мне знать?
— Мои родители все знают, — он выдыхает. — Твой отец послал им фотографию, где мы целуемся.
О, черт. Он что, тоже сейчас в бегах?
— Прости, — бормочу я.
— Перестань. Это был лучший повод для меня все им рассказать. Я не стал навешивать на себя ярлыки или что-то подобное, но рассказал им всю правду.
— Правду?
Он улыбается, и это самая широкая улыбка, которую я когда-либо у него видел.
— Да, они знают всю правду о том, что я думаю о тебе уже четыре года и что как бы я ни старался это отрицать, не думаю, что когда-нибудь смогу тебя забыть.
Мое сердце сжимается так сильно, что пульсация в ребрах меркнет по сравнению с этим.
Он раскрыл свою ориентацию родителям ради меня.
Мне почти страшно спрашивать, но я шепчу:
— И как они на это отреагировали? По крайней мере, не похоже, что они тебя избили, так что это хороший знак, да?
— Весьма спокойно. Мама даже напомнила мне, что быть с тобой не делает меня слабым, а папа сказал, что мне не стоит беспокоиться о месте Пахана еще десятилетия, и пока он жив, он пристрелит любого, кто посмеет сказать хоть слово о моих сексуальных предпочтениях, — он улыбается с чувством гордости. — Моя кузина Лидия тоже знает, как и ее родители, а также моя тетя по отцовской линии и ее муж. Вся моя семья в Нью-Йорке в курсе, что я отправился на самоубийственную миссию, чтобы спасти тебя, а тетя Карина назвала меня рыцарем в сияющих доспехах. Лидия хочет встретиться с тобой и лично проверить твои боевые навыки, чтобы понять, сможешь ли ты меня защитить, но не обращай на нее внимания. А мама и папа определенно хотят познакомиться с тобой поближе. Они могут приехать сюда, если ты не против, но давить я на тебя не буду.
Он говорит немного сумбурно, выпалив все это так, словно все это время ждал возможности высказаться.
— И еще кое-что, — продолжает он, заразительно улыбаясь и выглядя таким свободным и счастливым. — Я также расскажу своим друзьям, но хочу сделать это лично. Гарет уже знает и давно. Мы вроде как давали друг другу советы по поводу всей этой темы с влечением к мужчинам, и с этого все и началось. И на всякий случай тебя предупрежу, что он будет много над тобой прикалываться, но, думаю, это справедливо, учитывая, сколько всего о тебе мне наговорил Сайрус…
Он замолкает, вероятно, потому что я пристально на него смотрю. Его улыбка исчезает, когда он проводит рукой по волосам.
— Но опять же, никакого давления. Я понимаю, что это прозвучало как-то чересчур.
Я качаю головой.
— Вовсе нет. Я просто удивлен, что ты пошел на это.
Его брови сходятся на переносице в этом печально известном хмуром взгляде Вона, и я ненавижу себя за то, что испортил ему настроение, но затем он вздыхает.
— Я понимаю, почему ты так себя чувствуешь.
— Понимаешь?
— Да. Я всегда старался держать дистанцию между нами, отбивался от любых твоих попыток или предложений сблизиться, и даже называл нас временными. Логично, что ты относишься к этому с осторожностью, но я хочу, чтобы ты знал: я больше никогда так не поступлю, малыш. Прости, что мне нужно было сперва испытать страх тебя потерять, чтобы наконец прийти в себя.
— Я бы умер тысячу раз…
Он кладет ладонь мне на рот, его рука дрожит.
— Не говори так.
Я улыбаюсь в его ладонь, но от этого он хмурится только сильнее.
— В тот момент, когда я увидел тебя, обмякшего на полу без сознания, вся моя жизнь пронеслась перед глазами, и она была полна сожалений, – всего, что я должен был сделать для тебя, чтобы ты не оказался там. Я чувствовал, что подвел тебя, когда был нужен больше всего, и я никогда, слышишь, никогда больше не позволю никому причинить тебе боль.
Я медленно убираю его руку от своего рта, чтобы не вызвать слишком сильную боль.
— Единственный человек, способный причинить мне боль, – это ты. А эта боль – физическая. Она ничего не значит.
— Для тебя, может быть, нет, но не для меня. Боже, я хочу убить твоего отца.
— Не уверен, что это возможно, — я вздыхаю. — Я много раз уже думал о том, чтобы убить его, избавить себя и Алю от его жестокости, но так мы лишь станем мишенью для его приспешников в Чикаго. Почти все на его стороне, даже если Лукас пытается переманить их к себе. Да и он далеко не самый лучший вариант, поскольку мы с Алей ему никогда не нравились. Так что он избавился бы от нас, чтобы точно быть уверенным, что никто ему не помешает.
— Должен же быть какой-то способ, — задумчиво произносит он.
— Обожаю, когда ты строишь коварные планы, малыш.
Его губы приоткрываются, затем он прикусывает уголок нижней губы.
— Ты снова назвал меня малышом.
— Ну, ты мой малыш, Mishka, — я прикасаюсь к его лицу, полный решимости получить хотя бы поцелуй. К черту мое еле живое тело. По-хорошему мы вообще сейчас должны трахаться самым грязным образом из всех возможных. Просто к слову.
Стук в дверь разрушает момент. Вон прочищает горло и отстраняется, оставляя меня чертовски опустошенным, но по крайней мере не встает.
— Войдите.
Высокий, широкоплечий парень заполняет дверной проем так, словно владеет этим чертовым домом, и, судя по костюму-тройке, который сидит на нем как влитой, вероятно, так оно и есть. Все в нем резкое, – от чисто выбритого подбородка до того, как эти очки без оправы идеально ровно сидят на его носу. От него исходит аура лоска и безжалостности. Тот тип мужчин, кто может приказать кого-то казнить, а потом лишь поправить запонки. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять: этот человек может получить желаемое, даже разговаривая шепотом. Он просто существует, и все в комнате выстраиваются по струнке.
  
И все же он тепло улыбается Вону и говорит по-русски:
— Не помешал, Zolotoy?
— Нет, вовсе нет, — говорит Вон и указывает на меня. — Дядя, это Юлиан. Юлиан, это мой дядя Антон.
Я сдерживаю улыбку, потому что дядя Вона называет его «Zolotoy», что очень ему подходит.