Охотясь на злодея (ЛП)

Я смотрю на Вона долгие, бесконечные минуты после того, как он заканчивает рассказывать мне о том, что на самом деле произошло четыре года назад.
Что он тащил меня вниз с горы – определенно не бросил умирать в пещере, и да, я скорее поверю ему, чем Ярославу, большое спасибо.
Что проделал весь этот путь до Чикаго.
Он… поцеловал меня.
Теперь я хочу провести серьезный разговор со своим шестнадцатилетним «я» и надрать ему задницу за то, что не проснулся и не стал свидетелем того славного момента, когда Вон меня поцеловал.
  
Просто несправедливо, что он не спал, когда я его целовал, а я спал, когда он целовал меня.
Можно все переиграть как-то? Прямо сейчас, пожалуйста.
Я кашляю, и это чувствуется так, словно кто-то вонзил нож мне под кожу. Я тяжело дышу, в ребрах пульсирует боль. Моя рука покоится на моем изувеченном левом боку, поверх бинтов, скрывающих глубокие порезы – постоянное напоминание о том, что я, по сути, замотан, как мумия.
— Ложись, — Вон помогает мне перевернуться на спину, и в моих глазах он выглядит сокрушительно сияющим – ну, в моем правом глазу, потому что второй наполовину заплыл, и комната кренится, если я перевожу на что-либо свой взгляд слишком резко. Я двигаюсь медленно не потому, что хочу, а потому, что мое тело ведет себя как строптивый кусок дерьма.
— Лучше? — Вон внимательно наблюдает за мной, словно я замертво упаду, если чихну не так. Ладно, хорошо, может, он и прав.
— М-м-м, — говорю я, чтобы сэкономить энергию. Слишком долгие разговоры мешают мне нормально дышать, что глубоко оскорбительно – я, и задыхаюсь? Да ладно вам. Какая наглость.
К тому же из-за разбитой губы каждое слово отдает привкусом железа во рту, так что мне лучше сейчас помолчать.
Вон стоит рядом со мной, выглядя аппетитно в простых черных брюках и белой рубашке с закатанными рукавами и несколькими расстегнутыми верхними пуговицами, обнажающими линии его ключиц. Но с другой стороны, он всегда выглядел безупречно элегантно. Хотя его волосы немного в беспорядке, взъерошены пальцами и торчат в разные стороны.
— Хочешь что-нибудь поесть? Я принесу.
Я качаю головой.
— Лучше продолжай рассказывать мне о прошлом.
— Сначала ты должен поесть.
Я ворчу, но Вон, будучи Воном – совершенно непреклонным в таких вещах, – уходит и возвращается с подносом еды, в основном состоящей из супов-пюре, овсянки и какого-то местного бульона.
Он помогает мне есть, в какой-то момент даже кормит меня с ложки. Вон всегда был… скалой. Нет, крепостью.
Силой природы, которая каким-то образом сбавляет обороты и становится удивительно заботливой. Я всегда знал, что он ответственен до безобразия, но никогда не думал, что он еще и настолько же заботлив.
То, как осторожно он ко мне прикасается, насколько он сосредоточен, когда вытирает мне рот, словно я малыш какой-то – от всего этого у меня болит в груди, и дело вовсе не в сломанных ребрах.
Я стараюсь съесть как можно больше, потому что действительно проголодался, но у меня настолько все болит, что каждый глоток и вдох даются с трудом.
Как только я смог поесть и при этом остаться в живых, Вон отставляет поднос, дает мне лекарства и помогает снова лечь. Затем садится рядом со мной на кровать.
— Хочешь десерт?
— Сигарету?
Он прищуривается.
— Ты не будешь курить со сломанными ребрами, Юлиан. Каждый вдох заставит твои легкие страдать.
— Шучу, — не совсем. Сейчас бы мне очень не помешало покурить.
— Хорошо, потому что ты не будешь курить.
— Слушаюсь, мамочка, — я пытаюсь отдать честь, но это лишь вызывает боль в боку, и я стону. К черту все это, серьезно. Я как живой труп.
Вон берет мою руку и медленно прячет ее под одеяло.
— Перестань двигаться.
— Если послушаюсь, расскажешь мне еще что-нибудь о том, как приходил ко мне в больницу четыре года назад? — спрашиваю я, затем тяжело дышу. Это просто смешно.
Он устраивается на матрасе после того, как подоткнул мне одеяло, смотрит на меня несколько секунд, затем на стену напротив.
— Нечего больше рассказывать. Я ушел после разговора с твоей матерью, и на этом все закончилось.
— Неудивительно, что мама так паниковала, когда я проснулся, — я смотрю на богато украшенный потолок – серьезно, это место похоже на музей. — Она заставила меня поклясться жениться на женщине и завести детей. Благослови ее Бог, она была в ужасе от мысли о проблемах, которые я почти наверняка устрою.
— Она просто тебя любила, — шепчет он. — Боялась за твою безопасность и хотела защитить тебя, и ее страх был оправдан, учитывая реакцию твоего отца.
— Ты… не ненавидишь ее?
— За что? Она просто вела себя как заботливая мать, — он переводит взгляд на меня, и его глаза светятся в полумраке. — Она даже плакала. Не думаю, что она была против наших отношений как таковых, просто не хотела, чтобы мы стали мишенями гомофобной системы.
— Да, она извинилась за то, что не родила меня в другом мире, — я шевелю ногами и морщусь. — Я люблю свою маму, но мне не нравится, что она встала между нами. Ты мог бы быть моим все эти годы, но вместо этого мне пришлось смотреть, как ты целуешься с Даникой на той богом забытой парковке.
Он хмурится.
— О чем ты?
Я рассказываю ему краткую версию моей печально известной поездки в Нью-Йорк, которая произошла примерно через неделю после его поездки в Чикаго.
Как только заканчиваю, я выдыхаю.
— После этого мне пришлось тащить свою задницу обратно домой, потому что мама умерла, а Алину парализовало, и все из-за этой моей идиотской неспособности тебя отпустить.
— Эй, — он запускает пальцы в мои волосы, как делает это, когда я лежу на нем. — Твоя мама была больна, а Алина попала в аварию. Это не твоя вина. Если хочешь кого-то винить, вини меня за то, что я все это время был трусом. За то, что заставил тебя это увидеть, пусть и не намеренно.
Я пожимаю плечом, затем резко втягиваю воздух, потому что мое ублюдочное тело, очевидно, решило меня выбесить.
— Ты просто вернулся к той, в кого был влюблен.
Он качает головой.
— Нет? — с надеждой спрашиваю я.
— Нет, — повторяет он.
— Ты говорил, что влюблен в девушку и хочешь, чтобы она была твоей первой. Разве это не была Даника?
— Ну, да, но я начал встречаться с ней не по этой причине. Да, она мне немного нравилась, и это все упростило, но я сошелся с ней только для того, чтобы подавить любые нелогичные, нелепые чувства, которые испытывал к тебе. Я должен был забыть о тебе. Другого выхода не было.
Широкая ухмылка изгибает мой рот, но получается очень неуверенно, потому что у меня адски болит нижняя губа.
— Ты использовал Данику, чтобы забыть меня?
— Думаю, да. Мы использовали друг друга – я, чтобы получить ту структурированную жизнь, которую себе представлял, а она – ради власти и статуса. Хотя это не сработало.
— Что не сработало?
— Очевидно, я не смог тебя забыть, — он говорит это настолько тихо, что я едва смог его расслышать. — Я даже носил это с собой все время.
Он лезет в карман и достает брелок в виде пули, который я давно у него заметил, но он никогда о нем не рассказывал.
— Это пуля, которую я вытащил из тебя в пещере, — его голос все еще тихий. Даже немного смущенный.
— Ты хранил ее все эти годы? — мой собственный голос срывается.
— Да. Не мог ее выбросить. Не мог забыть то время, — он замолкает на мгновение, его голос немного дрожит. — Я пытался узнать, как у тебя дела на протяжении многих лет. Создавал фейковые аккаунты в социальных сетях, чтобы следить за тобой. Думаю, уже тогда я должен был понять, что игнорировать мои чувства было бесполезно.
  
Я ухмыляюсь.
— Шкаф-то оказывается прозрачный, да?
— Заткнись.
— Если тебе от этого станет легче, я спал со всеми парнями и девушками только для того, чтобы воссоздать ту искру, которую почувствовал в пещере. До этого я не был настолько распущенным, но после летнего лагеря спал с каждым, кто проявлял ко мне интерес.