Охотясь на злодея (ЛП)

— Я сказал нет.
На этот раз его отказ не так сильно меня задевает, вероятно потому, что даже он чувствует этот чертов холод, пробирающийся сквозь ветки, которыми он завалил вход.
Здесь адски холодно, пол скользкий и липкий, и станет только хуже, когда наступит глубокая ночь. Моя кожа горячая как в печке, но пещера до ужаса ледяная.
— Без проблем, тогда оба помрем здесь от переохлаждения. Не скажу, что было приятно с тобой познакомиться, — я начинаю отодвигаться к своему месту у стены, обхватив руками ребра, словно это утихомирит жар, горящий внутри зашитой раны.
  
Длинный, раздраженный вздох срывается с губ Вона, когда он встает.
Его шаги хрустят в тишине, и я слышу, как он садится позади меня.
Я напрягаюсь.
— Воу, полегче. Что ты…
— Заткнись. Это ты хотел обниматься.
— Я не хотел обниматься. Я хотел согреться.
Он ничего не говорит, когда его ноги прижимаются к моим, согнутым в коленях, а затем он сдвигается, пока его грудь не приклеивается к моей спине.
Разряд электричества прошибает меня, похожий на тот, что возник, когда он дотронулся до моей груди в лагере, но сейчас в разы сильнее.
И жжет он также сильнее, чем моя рана.
Даже как-то удушает.
Я не могу дышать.
Черт, не могу дышать.
Это все рана. Прошу тебя, мозг, скажите мне, что всему виной рана.
Его руки обвивают меня спереди – прямо над зашитым боком, осторожно и преднамеренно избегая раны.
Я резко вдыхаю и дергаюсь вперед. Не специально, но эта близость посылает противоречивые сигналы в мой пах и голову, и я вроде как на грани того, чтобы снова отключиться.
— Ты весь горишь, — произносит он так близко к моему уху, что по позвоночнику пробегает дрожь, а волоски на руках встают дыбом.
Я в настоящей заднице, да?
— Я только раз вколол тебе антибиотики, выпей еще ибупрофена.
Я издаю утвердительный звук, потому что сейчас это единственное, что я могу сказать.
Он ерзает и протягивает мне две таблетки, которые я запиваю водой, а затем снова садится позади меня в ту же позу.
Его сердцебиение медленное и ровное под моим позвоночником, и я слежу за ним, как за обратным отсчетом, запоминая каждый удар, словно от этого зависит моя жизнь.
Наверное, приятно всегда испытывать подобное спокойствие. Такое ощущение, будто мое собственное сердце буквально трется о ладони Вона, как шлюха.
Иисус Христос.
Мои пальцы дергаются. Дыхание перехватывает. Все тело ноет, но дело не в ране.
Нет.
Это куда серьезнее.
Я хочу, чтобы он ушел.
Нет. Я хочу, чтобы он был ближе.
— Давай продолжим, — его голос спокойно раздается в тишине, звуча слишком чертовски близко к моему уху, моей голове и моей колотящейся груди. — Моя очередь?
— М-м-м, — говорю я, потому что даже думать не могу ни о чем, кроме ощущения его груди, прижатой к моей спине, его рук на моей груди и его ног, трущихся о мои, не говоря уже о каких-то дурацких вопросах.
— Почему ты оттолкнул меня, Юлиан?
Я пожимаю плечами.
— Потому что.
— Это не причина.
А другой причины у меня нет, и я серьезно даже думать об этом не хочу в данный момент, поэтому просто молчу.
— Раз уж ты не ответил на этот вопрос, я задам другой.
— Как скажешь.
— Кем ты планируешь стать, когда вырастешь?
— А?
— Я начну первым, — говорит он. — Я хочу унаследовать положение моего папы и продолжить его и мамино наследие. Хочу вернуть им хоть малую часть того, что они дали мне, и заставить их гордиться мной; тем, как я выведу Братву на новый уровень. Я буду самым сильным, самым образованным и лучшим гением стратегии, которого когда-либо знал наш мир. После папы, конечно.
Я сглатываю, потому что все то время, что он говорил, его грудь задевала мою спину, и я должен сдерживать себя, чтобы не возбудиться, потому что я буквально на грани того, чтобы сейчас по-крупному опозориться.
— А ты? — спрашивает он, когда я молчу, глядя прямо вниз и не смея даже бросить взгляд в сторону.
Я, Юлиан Димитриев, который спит со всеми подряд, абсолютно в ужасе от того, что Вон может увидеть выражение моих глаз прямо сейчас.
Сая бы это позабавило. Он записал бы это на видео и показывал моим, блять, внукам.
Я прочищаю горло.
— Захвачу чертов Чикаго и стану таким могущественным, что никто не посмеет связываться со мной, мамой или Алей. Я буду их щитом, даже если это последнее, что я сделаю.
— Хм-м. Это мило, — он звучит немного сонным. — У меня тоже есть много людей, которых нужно защищать. Мама, папа, Лидия, наследие моей семьи…
Он замолкает, его голова падает мне на плечо.
Я задерживаю дыхание, мысленно заставляя свое сердце перестать биться так громко.
Он определенно почувствует это своими ладонями и высмеет меня…
— Мы должны помогать друг другу, когда станем старше, Юлиан. Из нас получилась бы отличная команда. Ты можешь быть физической силой, а я – головой…
Я жду, когда он продолжит, все еще едва дыша, но ничего больше не слышу.
Так что жду еще немного.
И еще…
А затем бросаю на него взгляд, и это была огромная, блять, ошибка.
Его лицо так близко к моему, что я чувствую его ровное дыхание на своей коже. Его глаза закрыты, длинные ресницы подрагивают на перепачканных щеках.
Это так на него не похоже – быть таким грязным, – но я перепачкал его своей кровью и грязью.
Мой палец тянется к его лицу, желая… чего?
Стереть грязь? Убрать ту единственную прядь волос, которая…
Я замираю, мой палец дергается.
Тяжело сглатываю, но ком застревает в горле, потому что, черт возьми, он такой красивый.
Именно об этом я думал с самого утра.
А может, даже некоторое время до.
Все время думал о том, какой он чертовски красивый, и что я хочу вонзиться в него зубами.
И это меня вроде как напугало. До сих пор, черт возьми, пугает, потому что ощущение его тела, прижатого к моему, заводит меня до такой степени, что я не могу это контролировать.
Словно затяжка никотином.
Наркотиками.
И любым возможным подобным дерьмом.
У меня жар, так что это может быть галлюцинацией, но я просто не могу оторвать от него глаз или направить эти безудержные мысли в другое русло.
Не делай этого, Юлиан.
Я знаю. И не буду. Я усмиряю ту жалкую крупицу логики, что выжила в моем мозгу. Я абсолютно ничего не собираюсь делать. Просто отдыхаю.
Юлиан, это худшая идея, которая когда-либо приходила тебе в голову, а все твои идеи – дерьмо. 
Как грубо, мозг. Не обзывайся.
Вон издает длинный выдох, и я закрываю глаза, когда ощущение его лица на моем плече становится все теплее и теплее.
Это жар.
Мы оба согласимся, что виной всему моя лихорадка. Понял, мозг?
Я двигаю рукой, зависшей в воздухе, и мягко обхватываю его челюсть, слегка поворачивая ее. Резко вдыхаю, потому что прикосновение его кожи к моей обжигает. Или же я горю по причине, не имеющей ничего общего с лихорадкой.
Мой большой палец скользит по его острой челюсти, и каждый контакт кожи с кожей, каждое мгновение трения прошибает меня током.
Я целую вечность не чувствовал такого возбуждения, а ведь меня легко завести.
Мои губы приоткрываются, и я судорожно втягиваю воздух, а затем замираю, не смея дышать, и опускаю голову.
Я медлю долю секунды, пытаясь отыскать хоть каплю здравого смысла.
Но сейчас это кажется самым правильным поступком в моей жизни.
И я просто… поддаюсь желанию.
С дрожащим выдохом прижимаюсь губами к его губам.
Блять.
Твою же мать.
Мои губы лишь едва касаются его, но кажется, будто в моей груди происходит настоящий взрыв. Чертов фейерверк эпических масштабов в виде моего бешеного сердцебиения и звона в ушах.
  
Нет.
Нет.
Блять. Нет.
Вон шевелится, и я резко отдергиваю голову, чувствуя себя так, будто только что совершил самый страшный грех.