Я тебя не любил... (СИ)

Хотите честно?
Я ничего не поняла ни в тот день, ни в последующие, когда Сенкевич с упрямством мула вкладывал в мою голову нужные знания. В последующие недели, планомерно заполняя свой новый гардероб, я старательно постигала новую для себя науку — быть стильной.
И нет — фурора Людмилы Прокофьевны у меня не получилось. Я поняла, что в данном вопросе с корабля на бал — это всего лишь красивая сказка.
  
Но я старалась. Хотя и сомневалась каждый божий день, спрашивая у Паши, идет ли мне та или иная вещь, которую я на себя напяливала.
Когда стало получаться? Примерно через месяц. Путем проб и ошибок я нашла свою новую комфортную базу, в которой мне было не просто комфортно. Нет. Но в которой я чувствовала себя женщиной.
Да быть может, не всегда мне нравилось вышагивать на каблуках.
Да быть может, не каждый раз джинсы в обтяжку я надевала со спокойной душой.
И уж тем более тяжело мне было носить платья-футляры.
Но!
Терпение и труд все перетрут. А еще — красота требовала жертв. И я ей свою принесла. Записалась на курсы визажа, а еще удалила все волосы со стратегически важных мест специальной и жутко болезненной процедурой.
Но эффект мне невероятно пришелся по душе, если не сказать больше.
И вот проснувшись в день «Х», тот самый, когда я должна была официально стать Анной Сенкевич, я не ударила в грязь лицом. Сама выбрала себе свадебное платье. Идеальное, простое, но стильное! Сама уложила волосы в изящную прическу. Сама нанесла на лицо легкий, но соответствующий случаю макияж.
И Паша одобрительно улыбнулся, когда увидел меня. А там уж без промедления поставил подпись в нашем брачном свидетельстве.
И да, у нас не было привычной пышной церемонии. И гостей не было. Были только мы, Питер и ЗАГС. Потом Нева. Разводные мосты и крики чаек на ветру. Был закат. И был рассвет. И бесконечные поцелуи на фоне Финского залива тоже были.
И что я хотела бы сказать? Вот эта свадьба была мне милее, чем то помпезное недоразумение, что мне устроил некогда Лис. Она была честнее. И я, по крайней мере, знала, на что именно подписалась. Меня никто не обманывал. Мне банально предложили выгодную сделку, а я согласилась.
А на утро после нашего бракосочетания Паша разбудил меня чашкой кофе в постель и плотным конвертом, внутри которого я обнаружила два, тисненных золотом, пригласительных билета на маскарад.
— Что это? — сонно потерла я глаза, не понимая, в какую еще авантюру меня хочет втянуть этот неугомонный мужик.
А он лишь улыбнулся мне и пояснил:
— В следующие выходные мы едем с тобой в Москву, Аня. Там будет благотворительное мероприятие. Богатеи станут покупать всякую преступно дорогую дребедень, чтобы выручить бабки на благо больных раком детишек.
— А причём тут мы? — прищурилась я на один глаз.
— Притом, что там будет твой папаша.
— И?
— Я не хочу! — запротестовала я горячо и решительно, но Сенкевичу мои печали были глубоко индифферентны. Он лишь поджал губы и резко меня осек.
— Не хоти себе на здоровье, дорогуша. Но делать ты будешь то, что я сказал.
— Паш... — закусила я нижнюю губу и заломила руки.
— Все, проехали. Считай, что это будет наш медовый месяц.
— Месяц? — в ужасе завопила я.
— Я утрирую, — отмахнулся мой теперь уже муж и прошел в гардеробную, натягивая на тугое, тренированное тело боксеры.
— Ты не понимаешь. Я еще не готова! Я упаду в обморок. Я, скорее всего, выставлю тебя дурой перед этим мужчиной! Я дам ему понять, что до сих пор что-то испытываю к нему! Ты слышишь меня, черт тебя дери? — едва ли не закричала я, глядя на то, как Сенкевич флегматично выбирает рубашку для предстоящего рабочего дня.
— Слышу, — потянул я.
— Блин, Паша! — подскочила я с постели и бросилась к парню абсолютно нагая, пытаясь хоть немного до него достучаться.
Вот только все, чего я добилась, было то, что меня распяли у стены и сладко трахнули, заставляя понять, что ведет в этой непростой партии именно мужчина, а не я— глупая женщина.
Пришлось смириться. А потом рефлексировать целый день.
Я представляла себе, как это все будет — моя первая встреча с Лиссом после нашего грязного и в высшей степени некрасивого развода. После того как я потеряла нашу дочь. После того как я наконец-то узнала, что никогда не была любимой девочкой, а лишь являлась надоедливой, но дорогой блохой, которая посмела ежедневно попадаться барину на глаза.
Ненавижу!
Мандраж терзал меня с каждым днем все сильнее. У меня капитально сбился режим дня, начала нещадно мучить нервная бессонница. И даже если все-таки удавалось уснуть, то я почти сразу же просыпалась в холодном поту, потому что ужасные кошмары натурально сводили меня с ума.
Я видела, как Лисс с пренебрежением смотрит на меня, а затем брезгливо поджимает губы, коротко цедя:
— Вот ты и стала шлюхой, Аня.
Или вот такое:
— Ты как была провинциальной дешевкой, так и осталась.
И самое ужасное:
— Как здорово, что у тебя случился выкидыш. Как говорится, повезло так повезло.
В ту ночь меня накрыл натуральный нервный срыв. Я рыдала белугой в ванной комнате, а потом пришел Паша, вытащил меня со дна, которое я пробила, отпоил чаем с ромашкой и как-то одним предложением прихлопнул меня, как надоедливую муху.
— Долго будешь давать прошлому иметь тебя во все щели, Анюта?
— я не знаю, — всхлипывая, процедила я, — но мне до сих пор так больно. Так чертовски больно! Ты понимаешь?
— Да, — спокойно кивнул он, — но так учит жизнь, моя хорошая. Иначе мы, люди, просто не понимаем.
— но…
— Ты так бы и осталась зашоренной, неуверенной в себе идиоткой, искренне верящей в то, что миром правит любовь и розовые пони. В то, что в постели нужно обязательно стесняться, а не отрываться на полную катушку, ибо все — трусы уже сняли. И в то, что люди тебе что-то должны, просто потому что ты так себе втемяшила, ибо у тебя красивые глаза и волшебная пися.
— Не сыпь мне соль на раны, — прихлебнула я из кружки чая и скривилась.
— Он просто человек.
— Да.
— Он сделал тебе больно, потому что ты позволила.
— Да.
— Он не уважал тебя потому, что ты сама себя не уважала.
— Я все это знаю, — стукнула я ладонью по столу, — окей? Но и ты пойми, уже неважно, какой дремучей и наивной дурой я была. Это никак не оправдывает Игната в том, что он со мной сделал. Не я вешалась ему на шею, умоляя взять меня в жены.
— Ты вешалась после, Аня, — жестко усмехнулся Сенкевич, а я фыркнул, но признала его правоту.
По всем, мать его, фронтам. Ведь я могла уйти сразу же, как только увидела член Игната глубоко в своей некогда лучшей подруге. Но нет, я хотела верить в то, что он ради меня изменится.
Что он не такой, как все. Что он другой.
— Ладно, — встал на ноги Паша и сонно потер глаза, — не буду тебя больше пилить, но напомню, что жалость к самой себе никак тебе не поможет Ненависть — вот двигатель прогресса, но не та, что опьяняет и подчиняет. А та, что делает тебя сильнее просто потому, что дает понять: с тобой так поступать нельзя. Ты этого банально больше не позволишь. И жить станет сразу проще и веселей.
Веселей.
Да уж как же.
Но, как бы то ни было, мне стало чуточку легче. Я сосредоточилась на бурлящей внутри меня злости и прогнала прочь то свое второе Я, которое до сих пор пыталась скулить мне о том, что я не справлюсь.
Что я все еще слабая, влюбленная в Лисса до одури размазня.
А в пятницу я позволила Сенкевичу усадить меня в самолет и доставить в Москву, в его шикарную квартиру на Патриарших прудах, где в спальне на огромной кровати меня ждала коробка, обитая черным бархатом.
  
Внутри нее лежало потрясающее, невероятно красивое платье из тяжелого шелка в пол, которое по цвету было один в один с тоном моей кожи. С открытым декольте и спиной, струящейся юбкой и симметричными разрезами до бедра с двух сторон — оно было невероятно сексуальным. Но при всем этом не выходящим за грани дозволенного.