Я тебя не любил... (СИ)

Что же насчет секса? Ну такое. Если бы не твой танец, то я бы совсем приуныл.
— Прости…
— Никогда не извиняйся за секс! Поняла? На будущее — если твоему партнеру не понравилось, то это он жалкий рукожоп и неумелый членонос. Не ты! Никогда!
Женщина заводит. Но мужчина ведет! Если он не сдал на права — второго шанса нет. Точка! И важно — ни при каких обстоятельствах не имитируй. Это табу! Нельзя позволять своему партнеру думать, что он бог секса, когда он просто ничтожный сосунок. Имитация — это жалость. Понимание, что этот убогий кусок дерьма не способен подарить тебе в постели ничего, кроме скуки. А разве будет настоящая женщина спать с мужчиной, который заслуживает лишь жалость?
  
— Нет, — отрицательно дернула я подбородком.
— Нет, — согласно кивнул мне Паша. — И еще! Никогда не позволяй стыду взять верх над твоими желаниями. Ты же не стесняешься, когда приходишь в ресторан, чтобы поесть, верно?
— Да.
— Ты ведь не заказываешь воду и хлеб, когда хочешь сочный стейк с кровью?
— Конечно, нет.
— Так вот моя хорошая Мужик — это ресторан. Ты его выбрала, чтобы распробовать. И раз это случилось, раз его постигло такое счастье в твоем лице, то пусть старается, чтобы подать тебе свое фирменное блюдо, а не отмахивается жалкими сухарями. Не молчи! Ртом и точно ему в ухо требуй то, что ты хочешь и любишь. Какая именно нужна тебе порция. С каким количеством специй. И пусть только попробует облажаться
— Пф-Ф-Ф, я думала, что в мире мужчин именно мы, женщины, являемся сочным мясом.
— У каждого свой мир, Аня. Каким ты его выдумаешь в своей голове, таким он и будет — подмигнул мне Паша, а затем достал из-под подушки еще один квадратный пакетик с защитой.
— что ты..? — ошеломленно охнула я, глядя на презерватив в его руке и вновь колом стоящий член.
— Закрепим урок, моя хорошая, — улыбнулся Паша, а затем прихватил меня за шею и дернул на себя, впечатываясь в мой рот сразу влажным, глубоким и до безобразия неприличным поцелуем.
  
Глава 21 — Красный флаг
 
Аня
— Паш, у меня между ног уже все саднит, — прикусывая губу, соврала я, а сама налилась нервным напряжением и жаром. И это все потому, что Сенкевич вновь удумал сотворить со мной очередную неведомую хрень.
А именно, в самом пафосном и дорогом ресторане острова, на котором мы отдыхали вот уже целую неделю, он вдруг решил, что неплохо было бы меня поиметь, пока нам несут салат и напитки.
Чертов неугомонный кролик!
Вот только почему я не в силах была сказать ему жесткое «нет»? Неужели, я и сама, где-то глубоко внутри себя имела желание продолжать все это непотребство?
Будто бы я все годы своей жизни прозябала впроголодь, а теперь дорвалась до шведского стола, заставленного заморскими деликатесами.
Стеснялась обжираться от пуза.
Смущенно отводила глаза.
Сглатывала голодную слюну.
Но при первой же возможности набила рот до отказа.
Как я могла?
Но ладно бы на вилле. Там я худо-бедно страх соития при свете солнца и не на белых простынях уже как-то пережила. Хотя, честно сказать, не сразу. Но Паша старательно валял меня на каждой горизонтальной поверхности: на всех по очереди лежаках, на кухонном столе, на диване, на полу и даже в ванной комнате — прямо в душевой.
И ни разу мы с ним не занялись сексом на кровати. Такое ощущение, что он вообще считал это место запретным для нашей близости.
Я же, каждый раз от неприятия и стыда сжималась в комочек, кусала до крови губы и проклинала обстоятельства за то, что они подтолкнули меня ко всему этому кошмару наяву.
Но не смела возражать. Потому что, да, каждый чертов раз я заставляла себя переступать через свои принципы, но в конце этого позорного пути меня ждал сладкий приз — оргазм.
Носила невесомые тряпочки, что для меня старательно упаковал в отпуск Сенкевич. Пыталась не краснеть, натягивая на тело очередное, ужасно развратное белье. И костерила себя почем зря, когда снова и снова кончала в объятиях мужчины, который мне был ни капельки не нужен.
Вот и сейчас я разрывалась между тем, чтобы послать его на три веселые буквы и тем, что пообещала ему позволить слой за слоем содрать с меня ненужную шелуху чопорности и пуританского воспитания. Разрешить показать мне другой мир, где существуют запретные удовольствия.
Где сердце бьется чаще.
Где любишь только себя.
Где закрываешь глаза и чувствуешь.
Где больше не плачешь оттого, что тебе разбили сердце вдребезги.
Где месть некогда любимому человеку стала слаще всего: искренних чувств и эмоций, веры во что-то чистое и настоящее, желаний найти того единственного, кому ты будешь безоговорочно нужна.
Просто так.
Потому что ты — это ты. А не переломанная под чьи-то персональные запросы кукла.
Именно эти все непостижимые противоречия в моей шальной голове заставили меня промолчать тогда, когда Паша закрывал за нашими спинами дверь в уборную.
А затем я лишь до боли закусила нижнюю губу, позволяя крутануть меня на месте и толкнуть к мраморной раковине.
А дальше мне осталось только умирать.
Потому что Сенкевич, жестко прихватив меня за шею, принялся медленно поднимать подол моего платья. Под которым сегодня совсем не было никакого белья.
Он настоял.
— Детка, разве ты не в курсе, что под шелковые платья-комбинации надевать исподнее — это моветон?
— Нет, но…
— Ну таки не позорься, — щелкнул он пальцами возле моего прибалдевшего лица.
— Тем более, мне проще. Я весь вечер буду хотеть тебя трахнуть, а потом сойду с ума.
И сейчас именно этим он и занимался, утягивая в омут безумия и меня саму.
Паша уже оголил полностью мои ягодицы. И уже высвободил свой напряженный член из брюк, ударяя раскаленной головкой по моим разбухшим складочкам.
— А если нас кто-нибудь услышит? — дернулась я в его руках.
— Этот их проблемы, моя хорошая. Никто не имеет права ломать твой кайф.
Запомни — никто! Ни дурные мысли, ни дурные люди.
— Но это общественное место, Паш, — захныкала я, но повела бедрами, ощущая, как он уже наполовину скользнул в меня.
— Значит, сделаем это быстро и незаметно, да? — рассмеялся он, в одно мощное движение насаживая меня на себя так, что у меня подкосились ноги от острой стрелы наслаждения, ударившей меня точно между бедер.
— Я не смогу, — прохрипела я и зажмурилась.
— Я смогу…
И Сенкевич принялся вколачиваться в меня так жадно и требовательно, что из моей головы вылетели абсолютно все мысли. И стало вдруг так до звезды, где именно мы занялись развратом, что на глаза от собственной беспринципности навернулись слезы.
А по бедру потекла капелька моей смазки, так стремительно я летела в свой персональный рай.
Смотрела на свое отражение и еще сильнее заводилась. Рука Паши все еще жестко фиксировала меня за шею. Одна бретелька моего платья соскользнула с плеча, оголяла полностью обнаженную грудь и затвердевший сосок.
Взгляд поплыл.
Рот накрашенный ярко-алой помадой, приоткрылся.
Всхлипнула.
И тело загудело, а затем дернулось от первой судороги накрывающего меня оргазма.
Будто бы молотом по мозгам — размазало в кашу и я, не в силах сдержать крик эйфории, прикусила ребро ладони, мощно сокращаясь на огненном стволе, что все еще поршнем вбивал в меня Сенкевич.
— Охуенно, малышка, — хлестко ударил меня по ягодицам Паша, а я закатила глаза, одновременно с обжигающей болью чувствуя, что мне так преступно хорошо.
И рыдать хочется.
— Просто охуенно! — шипел Сенкевич кончая.
— Бо… же…
Дышать тяжело. Сердце на износ трепыхалось. Кровь вскипела. Мозг пребывал в отключке.
  
Чума!
Чума на мою голову.
— Я не смогу отсюда выйти, Паш, — шептала я, кода уже спустя несколько секунд, парень деловито крутил меня в своих руках, поправляя платье и прическу.