Опьяненная любовью (ЛП)

Я беру банки с краской, валики и непромокаемую пленку. — Какой твой любимый цвет?
Она моргает. — Мой? — Она прикладывает руку к подбородку, будто этот вопрос ей никто никогда не задавал. Я киваю.
— Лиловый, — шепчет она едва слышно, словно это какая-то тайна.
— Лиловый, — повторяю я, очарованный чистотой её черт.
— А… твой?
— Лазурный, — улыбаюсь я. — Как небо.
Я расстилаю пленку на земле, ставлю скамейку в центр и беру наждачную бумагу. Прежде чем красить заново, нужно содрать старую краску, поэтому я начинаю с силой тереть дерево. Она несколько секунд наблюдает за моей работой, затем берет другой кусок наждачки и начинает тереть с другого боку. Вместе дело идет быстрее, и когда мы заканчиваем, я достаю банки.
  
Я смешиваю в ведре фиолетовый с белым, пока не получается оттенок, максимально похожий на лиловый. Лавиния внимательно следит за каждым моим движением. Раскрасневшиеся щеки и сияющие от волнения глаза — это самый чистый образ, который я когда-либо видел. Я протягиваю ей кисть, чтобы перемешать краску. Она берется за неё обеими руками, чтобы сделать полный круг, и я с трудом сдерживаю смех.
Она поднимает глаза. — Ты надо мной смеешься?
Поразительно: кажется, она витает в облаках, но стоит мгновение — и она уже обижена.
Я вскидываю руки в знак капитуляции. — Вовсе нет. Глядя на этого медвежонка у тебя на пижаме, никто бы не посмел.
Она прищуривается, вытаскивает кисть из ведра и невозмутимо проводит ею по моей руке. — Это тебе наказание.
Я беру другую кисть, макаю её в белую краску и направляю на неё. — Ты посмела испачкать принца, Лавиния?
— Нижайше прошу прощения за то, что испачкала вас, сейчас исправлю. — Она проводит кистью по моей футболке. — Ой, какая я неловкая! Слабая улыбка освещает её лицо, до этого искаженное болью.
Я заключаю её в объятия, и её нежный аромат наполняет мои ноздри. Быстрым жестом я мажу её щеки — по полоске на каждой.
— Теперь ты похожа на бродячую кошку.
Она дуется, хмурит брови, и я даю ей ускользнуть. — Ты не можешь применять ко мне свою силу.
— Принц может нарушать правила.
Она закатывает глаза и фыркает. — Ты только что закатила глаза перед Его Величеством?
— О боже, теперь мне отрубят голову! Что же делать, молю вас о прощении…
Я прижимаюсь губами к её лбу и оставляю короткий поцелуй. Аромат её кожи дурманит меня. Лавиния замирает. Её голубые глаза избегают моих, а щеки снова вспыхивают. Я улыбаюсь, видя её реакцию.
Она отстраняется и откашливается. — Нам… нам надо красить…
Есть что-то, чего она боится, что-то, что заставляет её отстраняться и мгновенно «гаснуть». Словно она заставляет себя не переступать невидимую хрупкую границу.
Лавиния
— Ты готова?
Он открывает дверь дома, включает свет в саду и идет на задний двор. Я следую за ним, и сердце колотится где-то в горле. После того как мы закончили красить, он запретил мне подходить близко. Он вынес скамейку на улицу и оставил сохнуть.
Я сворачиваю за угол сада — и вот она: лиловая скамейка стоит на траве. Он поставил её на то же самое место, будто знал. Глаза мгновенно увлажняются, и дрожь пробегает по спине. Я закрываю глаза и снова открываю их: передо мной возникает образ папы. Он поднимает глаза от книги и улыбается.
«С возвращением, Лавиния. Я тебя ждал. Как дела в школе?»
Слеза катится по щеке. Я сажусь, провожу пальцами по поверхности, и воспоминание об отце согревает меня. Сжимаю края скамейки. Всё точно так же, как было при нем.
«Папа тебя любит. Ты же это знаешь?»
Его голос эхом звучит в моих ушах, и я зажмуриваюсь. С того самого дня я не могла прикоснуться к этой скамейке — она была символом его ухода, шрамом, который я не могла принять, поражением, которое было слишком горьким, чтобы его признать. «И вот я здесь, папа. На скамейке. Сижу на твоем месте. Твой запах — в каждом атоме вокруг меня, и море воспоминаний заставляет моё сердце биться».
— Лавиния.
Голос Артура заставляет меня поднять взгляд. Золотистые кудри падают ему на лоб; он опускается на колени передо мной.
— Он тебя любил.
«Ты же это знаешь?»
— Ты же это знаешь? — шепчет он.
Улыбка, которую я не в силах сдержать, полная слез и страха, расцветает на моем лице.
— Знаю, — бормочу я сорвавшимся говором.
Артур отвечает мне улыбкой — сияющей и теплой.
Глава 8
Лавиния
«Погодные условия на этой неделе будут только ухудшаться. Ожидается наводнение, сопровождаемое проливными дождями. В северных городах многие дома уже затоплены; рекомендуем вам укрыться в безопасном месте».
По всему ресторану проносится ропот жалоб. Новости по телевизору становятся всё мрачнее; кажется, в ближайшие дни нас ждет настоящий хаос. Я беру готовые блюда, расставляю тарелки вдоль рук и выхожу в зал.
— Приятного аппетита. — Ставлю две тарелки, одну справа, другую слева. Клиенты слишком заняты просмотром выпуска новостей, чтобы заметить еду. Возвращаюсь на кухню. Даже Камилла обеспокоена: она задумчиво замерла за кассой, глядя на экран.
Она достает телефон и листает список контактов. — Что же мне теперь делать? Если станет совсем плохо, придется запереть дом и переехать к тете. — Я прохожу мимо, беру тряпку и вытираю стойку, сдвигая листки с заказами. — А ты куда пойдешь, Лавиния?
Я пожимаю плечами. — Никуда. Всё будет не так уж страшно…
— Ты шутишь? В прошлом году у тебя через окна вся вода зашла. Ты живешь в самой старой постройке во всем квартале, на твоем месте я бы давно её продала и переехала в центр.
— Я и это переживу. — Улыбаюсь я.
В прошлый раз затекло столько воды, что мне пришлось выталкивать её наружу шваброй. Страх, что потолок может рухнуть в любой момент, не давал мне спать. Я не смыкала глаз, выжимая и высушивая всё, что могла. Адская ночь.
Последние клиенты уходят через пару часов, оставив стол в ужасном состоянии. Сегодня очередь Камиллы закрывать ресторан. Я кладу руку ей на плечо. — Я сама закрою, иди.
— Правда, Лавиния? Ты моё спасение. — Она улыбается мне. Дважды повторять не приходится. Она хватает сумку, куртку и в мгновение ока исчезает за дверью.
Я протираю столы, поднимаю стулья, подметаю пол и выключаю новости. «На сегодня всё». Беру сумку и пальто, гашу свет. «Пора домой». Выхожу из ресторана и запираю входную дверь, обхватываю себя руками и вздрагиваю. «Ну и холодина». У ресторана, прислонившись к невысокой стене, стоит парень с золотистыми кудрями.
Он подходит ближе. — Пойдем домой?
Я киваю, и холод уже не кажется таким уж кусачим. Мы идем по аллее под привычное мерцание фонарей, освещающих дорогу.
— Тебе не обязательно приходить каждый раз.
— Ты всегда заканчиваешь так поздно? — Он игнорирует мои слова. — Почему вы не заканчиваете все в одно время?
Пешеходный светофор загорается красным, я останавливаюсь. — Потому что я работаю в последнюю смену, привожу всё в порядок и запираю ресторан.
— И этого не может сделать кто-то другой? С тех пор как я здесь, это всегда делаешь ты.
Я приоткрываю рот. — И в чем проблема?
Загорается зеленый, и Артур идет вперед, не удостоив меня ответом. Я следую за ним в недоумении. «Да что на него нашло?»
Мы подходим к дому, я прислоняюсь к мюрцу, пока ищу ключи в сумке. «Нашла». Хватаю их и вставляю в замок. Открываю калитку и вхожу. Артур остается стоять на месте.
— Ты чего? Не заходишь?
Он касается рукой калитки, внимательно её осматривая. — Тебе нужно её сменить. Кто угодно может её взломать и войти.
  
«Войти в разваливающийся дом с крышей, которая вот-вот рухнет? О да, я в огромной опасности». Единственное приличное место в этом жилище — сад, который он сам привел в порядок, а в остальном — красть здесь абсолютно нечего.