Опьяненная любовью (ЛП)

Он оборачивается, награждая меня долгим, испытующим взглядом.
— У тебя волосы мокрые, — замечает он.
— Я только из душа, высохнут по дороге.
Мой беспечный ответ его не устраивает. Он делает шаг ко мне, и моё сердце совершает кульбит при каждом его приближении.
— Ты подхватишь простуду. — В его словах проскальзывает та самая мягкая, трепетная забота, которая всегда была отличительной чертой прежнего Артура. Он бережно подхватывает капюшон толстовки, набрасывает мне на голову и плотно стягивает шнурки под самым подбородком.
  
— Спасибо, — шепчу я одними губами.
Быть может, тот прежний Артур не стерт безвозвратно, и, быть может, этот новый Артур не питает ко мне лютой ненависти. В ответ я получаю лишь долгий, тяжелый взгляд, истинную глубину которого мне не дано разгадать. И мы в гробовом безмолвии направляемся к выходу.
Вирджиния
Хаос, бушующий снаружи, — лишь жалкая треть того удушья, которым дышат стены этого дворца. Меры безопасности ужесточили вдвое: видеокамеры натыканы на каждом шагу, а досмотры устраивают на каждом этаже, парализуя даже самые простые, обыденные дела.
Напряжение стало почти осязаемым; этот вечный страх и неразбериха медленно выжигают рассудок любого, кто здесь трудится. Нам не дают ни минуты покоя, без конца таская на изнурительные допросы. Я уже, верно, сотню раз повторила одни и те же дежурные фразы: «В тот час находилась на посту в тронном зале, присутствовала на коронации»; «Я понятия не имею, куда они бежали»; «К их побегу я непричастна».
Тяжелый набат колоколов разносится в воздухе, возвещая об окончании погребального шествия. Прильнув к окну, я провожаю глазами траурную процессию, возвращающуюся в цитадель замка. Ради такого случая съехалась вся королевская династия — даже те родственники, что жили в самых глухих, отдаленных провинциях, и вся самая видная знать королевства.
Тех, кто присутствовал на той кровавой бойне, видно сразу: иссушенные, пустые взгляды, багровые круги под глазами и застывший в чертах лица дикий террор.
Дверь кухни распахивается. Чеканный стук каблуков возвещает о прибытии Придворной дамы. На ней строгое черное платье, облегающее фигуру, волосы безупречно собраны, а во взгляде — ни тени сомнения. Выпрямляю спину и замираю в ожидании, разделяя это оцепенение с остальными девицами, застывшими в ожидании приказов. Теперь любое наше мимолетное, спонтанное движение встречается гвардией с подозрением. Ничего от прежнего мира не осталось.
— Король предан земле, — обрывает она тишину. — Мы перейдем к чаепитию, мне нужен отвар, способный усмирить расшатанные нервы. Мы подадим его всему Руководящему совету и знати, делитесь на три группы.
Она рассуждает о подаче чая с такой легкостью, словно весь этот ад её вообще не колышет. Как она это делает? Дама тяжело вздыхает:
— А ну-ка выше нос, девочки. Я же не на плаху вас отправляю, право слово… Прямая спина, плечи назад и изобразите на лицах благовидные улыбки.
Пытаюсь натянуть на лицо безмятежную маску.
— Вот, совсем другое дело, — одобряет она. — Я знаю, что Жрецы дышат вам прямо в затылок из-за исчезновения Лавинии, но я ни одной живой душе не позволю содрать с вас хоть волосок. Мы уяснили друг друга? А теперь — за работу, живее!
Её леденящая уверенность возвращает нам почву под ногами. Девушки мигом разбегаются по местам, не теряя ни секунды.
Те, кто знает Даму поверхностно, клеймят её черствой и помешанной на дисциплине бабой… что, в общем-то, чистая правда, но помимо этого она — наш единственный щит. Она всегда трепетно опекала каждую из нас. Видит нас насквозь, и если тучи сгущаются, она неизменно оказывается рядом, готовая подставить плечо.
Она сотрет тебя в порошок своими упреками, но расшибется в лепешку ради твоего спасения. Никогда не бросит.
К слову, жандармы и гвардейцы донимали её меньше всего: никто во дворце не посмел поставить под сомнение преданность Придворной дамы королевской семье. Она нянчила принцев с пеленок, знает их лучше, чем кто бы то ни было… быть может, оттого и бровью не повела.
Вдруг она изначально знала, чем всё кончится… Я свято уверена, что ей доподлинно известно, где укрывается Лавиния, но её уста запечатаны намертво.
— Вирджиния, ты идешь со мной, — командует она резко.
Испуганно моргаю:
— Я? — указываю пальцем на себя.
Она разворачивается, не удостаивая меня ответом; в её руках зажат поднос с чашкой и парой кубиков сахара. Следую за ней без лишних расспросов; мы преодолеваем лестничный пролет и сворачиваем влево, по направлению к её личному кабинету. Она толкает дверь, и я захожу внутрь — это единственная зона во всем замке, лишенная камер наблюдения и вооруженных постов.
Она опускает поднос на стол, я приближаюсь в полном смятении. Над чашкой вьется легкая струйка пара, но внутри, кажется, налита самая обычная горячая вода.
Дама наклоняется и выдвигает ящик стола.
— Ты обязана отнести это кое-кому и заставить выпить до капли. — Извлекает маленький желтый пакетик, надрывает край и опускает фильтр прямо в кипяток.
Всматриваюсь, лихорадочно пытаясь прочесть буквы на упаковке: «Ромашка, успокоительное… что это?» Она протягивает поднос мне:
— У тебя нет права вернуться назад, пока чашка не опустеет. Это приказ. — Тон звучит жестко, отрезая любые пути к отступлению.
Перехватываю ношу с бьющимся сердцем.
— Будет исполнено, но… кому мне надлежит доставить отвар, Дама?
Обойдя рабочий стол, она плавно опускается в кресло, смыкает пальцы под подбородком и вздергивает нос к потолку:
— Эдоардо.
Одно короткое слово, имя, семь букв, способных мертвой хваткой сжать моё сердце в груди. С трудом прочищаю пересохшее горло:
— Не думаю, что я — подходящая кандидатура для…
— Именно ты, — жестко обрывает она. — Он должен находиться в своих покоях, я уже предупредила охрану о твоем визите, так что дергать тебя не станут. Еще вопросы есть?
— Никак нет, Дама. — Роняю короткий, этикетный кивок головы.
— Вот и славно. — Она указывает мне на дверь.
— Простите мою дерзость, Дама, но я все же смею настаивать, что я не та, кто должен идти… Принц ясно дал понять, что не потерпит в своем крыле ни одной придворной девицы, это его строжайшее распоряжение.
Их отстранили даже от уборки покоев и доставки провизии. С того проклятого дня никому не позволено приближаться к его дверям.
Она мерно кивает:
— Мне это прекрасно известно, оттого я и посылаю именно тебя. Капли этого седативного средства пойдут ему на пользу, он не смыкает глаз даже по ночам, и личный лекарь прописал ему принудительный покой. Эдоардо упрямо лепит из себя самого бездушного из тиранов, ему нравится, когда толпа верит в эту маску, но он никогда не был черствым.
Так вот что таилось в том желтом пакетике — сильное успокоительное. Пользуясь моим немым оцепенением, Дама вновь с головой уходит в канцелярскую работу: перехватив ручку, принимается заверять придворный реестр. С тяжелой судорогой, скручивающей внутренности, я направляюсь к выходу.
— От тебя он его не отвергнет, — доносится её едва различимый шепот, намекающий на тайну, скрытую от моего понимания. Я уже миновала дверной проем; пытаюсь обернуться, но тяжелые створки безжалостно смыкаются прямо перед моим носом.
«От меня он его не отвергнет?» Шагаю по коридорам, преодолевая винтовые лестницы, ведущие в верхнее крыло, и, к моему изумлению, ни один гвардеец на постах не преграждает мне путь. Она действительно сняла перед мной заслоны.
  
Когда Придворная дама что-то вбивает в свою голову, её не сдвинуть и локомотивом. Каждое её действие — всегда элемент колоссального, скрытого от глаз чертежа, где в финале любая щепка встанет на свое законное место. Но прямо сейчас я не способна отыскать смысл в её речах.
Застываю перед дверями покоев принца Эдоардо. По бокам от входа замерли двое вооруженных гвардейцев; один из них делает шаг навстречу, бесцеремонно осматривая содержимое моего подноса. Чем дольше тянутся секунды, тем отчаяннее мне хочется бежать прочь без оглядки. Боец молча кивает и распахивает передо мной створки; с трудом сглатываю вязкую слюну, силой заставляя губы растянуться в подобии улыбки.