Бешеная (СИ)

Видели новости? Читали сводки? Мой текст разорвал инфополе так, что ударной волной снесло парочку топ-менеджеров из компаний-конкурентов. Акции «Тагиров Групп» пробили потолок, а я весь день ловила на себе такие взгляды, будто я не журналист, а какое-то божество пиара, спустившееся с небес в изумрудном костюме (кстати, костюм — отвал башки, чувствую себя в нем минимум женой мафиози).
  
Я порвала их.
Мы их порвали. Контролируемый взрыв прошел успешно, радиационный фон в норме, пленных не берем.
Впрочем, официальная часть, софиты и пресс-конференции — это, конечно, весело, но самое интересное, как вы понимаете, всегда происходит за кулисами. А точнее — на афтепати. И вот об этом, пожалуй, стоит рассказать подробнее, сняв корону великого обозревателя.
Переходим к режиму воспоминаний.
Вечером весь этот пафосный татарско-сибирский десант переместился в лучший ресторан города, который Валиев, не моргнув глазом, снял целиком.
Там были все: местное руководство нового филиала, ведущие инженеры, суровый безопасник Сергей и аналитик Артем (те самые амбалы, с которыми мы летели). И, к моему огромному удивлению, оказалось, что эти акулы капитализма умеют отдыхать так же агрессивно, как и работать.
Алкоголь лился рекой.
Я, на правах триумфатора дня, не отказывала себе в удовольствии и с радостью приговорила пару бокалов отличного красного сухого.
Было шумно, весело, кто-то травил байки про рухнувшие серверы, безопасник Сергей рассказывал, как они отбивали хакерские атаки из Китая, а я смеялась, чувствуя, как отпускает пружина напряжения, скрученная внутри еще с того момента, как меня вышвырнули из профессии год назад.
Я снова была среди людей. Я снова была на своем месте.
Где-то на третьем бокале, когда градус веселья достиг той стадии, когда галстуки уже ослаблены, а разговоры становятся громче, соседний стул скрипнул.
Я повернула голову.
Ильдар. Он снял пиджак, оставшись в белоснежной рубашке, рукава которой были небрежно закатаны до локтей. От него пахло дорогим виски, кедром и какой-то хищной, спокойной уверенностью. Он сел рядом, вытянул длинные ноги под столом и какое-то время просто молча наблюдал за мной, покачивая янтарную жидкость в стакане.
— Расскажи о себе, Виктория.
Я чуть не поперхнулась вином. Скосила на него глаза, и на моих губах сама собой нарисовалась кривая усмешка.
— А разве такой гений, как ты, еще не раскопал обо мне всю подноготную? У тебя же целый штат безопасников.
Ильдар пожал плечами, отпивая из стакана.
— Раскопал. Конечно, раскопал. Я знаю, как тебя зовут. Знаю, что в девять лет ты попала в детский дом, а в восемнадцать выпустилась оттуда с блестящими оценками. Знаю, где ты училась, на какие стипендии жила, в какие издания писала свои первые тексты и кого из чиновников доводила до нервного тика.
Он повернулся ко мне. В его темных глазах не было ни жалости, ни снисхождения.
— Но больше ничего, Вика. Это голые факты. У тебя в личном деле дыра размером с кратер. Почему ты оказалась в детдоме? У тебя нет родственников?
Он спрашивал об этом так просто, обыденно, словно мы обсуждали сюжет какого-то сериала на Netflix. И именно это — отсутствие этой липкой, тошнотворной жалости, с которой на меня обычно смотрели люди, узнававшие про детдом, — странным образом подкупило. Да и алкоголь, гуляющий по крови, изрядно развязал мне язык и притупил инстинкт самосохранения.
— Родственники есть, — я крутанула ножку бокала, глядя, как темно-рубиновая жидкость оставляет следы на стекле. — Тетя. Сестра мамы. Когда мне было семь, мамы не стало. Тетка забрала меня к себе. А через два года…
Я хмыкнула, чувствуя, как старая, заскорузлая мозоль в груди слегка ноет.
— А через два года подростковое бунтарство и детские травмы взяли верх. Я была сложным ребенком. Огрызалась, дралась в школе. Тетка решила, что ее нервная система ей дороже. И просто сдала меня государству. Написала отказную.
Ильдар слегка нахмурился.
— Жестко, — констатировал он без лишних эмоций. — А с мамой что случилось? И где был твой отец?
Я замерла.
Медленно повернула голову и посмотрела на Валиева в упор, пытаясь понять, издевается он или действительно не знает. Но его лицо было абсолютно спокойным, а во взгляде читался лишь искренний, аналитический интерес.
Он серьезно? Гениальный хакер, правая рука Тагирова, человек, который может достать любую информацию за две минуты… не знает, кто мой отец?
— Ильдар, — мой голос вдруг стал сухим и скрипучим. — Моя фамилия — Лисицына. Тебе это ни о чем не говорит?
Он удивленно посмотрел на меня, слегка изогнув бровь.
— Это мне ничего не говорит, Вик. Ну, кроме того, что в лесу живут лисы.
Я сглотнула. Пальцы сжали бокал так сильно, что хрусталь жалобно звякнул.
— Мой отец — Лисицын Павел Викторович.
Ильдар продолжал молча смотреть на меня, ожидая продолжения. Не щелкнуло.
— СМИ прозвали его «Смоленским Кукольником», — тихо, раздельно произнесла я, глядя прямо в его карие глаза.
Ильдар замер. Его рука со стаканом виски остановилась на полпути к губам.
— Оу… — только и смог выдохнуть Валиев.
***
Лирическое (и очень мрачное) отступление для тех, кто не увлекается криминальной хроникой двадцатилетней давности. 
Павел Лисицын. Мой папа.
Днем он был тихим, неприметным инженером-проектировщиком. Носил очки в нелепой роговой оправе, помогал соседям чинить розетки, приносил мне с работы конфеты «Мишка на севере» и целовал маму в щеку по вечерам.
А по ночам он уезжал в «командировки».
Смоленский Кукольник наводил ужас на всю область на протяжении пяти лет. Двенадцать жертв. Все — молодые девушки, от восемнадцати до двадцати пяти. Он не просто убивал их. Он их насиловал, душил, а потом… наряжал. В платья, которые сам же шил в тайне от всех. Он усаживал их тела в заброшенных парках, на автобусных остановках или скамейках, аккуратно складывая им руки на коленях и расчесывая волосы, чтобы они выглядели как фарфоровые куклы.
Его искали лучшие следователи страны. А он тем временем сидел на кухне, пил чай с лимоном и проверял мои прописи по математике.
Мне было семь, когда за ним пришли. Я помню только громкий стук в дверь, крики мамы, людей в масках и то, как его, лицом в пол, заковывали в наручники.
А потом был суд. И вся эта грязь вылилась наружу. Журналисты стояли под нашими окнами, соседи плевали нам в спину. Моя мама… она не выдержала. Осознание того, что человек, с которым она делила постель, был чудовищем, сломало ее психику. Через месяц после приговора (ему дали пожизненное) она закрылась в ванной и выпила две пачки снотворного.
Так я оказалась у тетки. Но чем старше я становилась, тем сильнее проявлялись отцовские черты в моем лице. Тот же разрез глаз. Та же упрямая линия подбородка. Тетка смотрела на меня и видела в девятилетней девочке монстра, который убил ее сестру. Каждый мой проступок, каждая разбитая коленка или огрызание воспринимались как «дурная кровь маньяка».
В итоге она просто отвезла меня в приют.
***
Ильдар молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Впервые на моей памяти его непроницаемая, идеально выверенная светская маска дала трещину.
— Я не знал, — наконец произнес он. В его бархатном баритоне не осталось ни капли привычной иронии или высокомерия. Только констатация факта.
— Что, так глубоко не копал? — криво усмехнулась, поднося бокал к губам. Вино вдруг показалось безвкусным.
Он слегка мотнул головой, словно отгоняя наваждение.
— Да ну… как-то не думал даже. Ограничился стандартной выпиской.
  
— Из-за папаши моя жизнь могла пойти по совершенно другому сценарию, — продолжила я, сама не понимая на кой я вообще ему это рассказываю. — Вообще-то, я хотела пойти в полицию. Стать следователем. Ловить таких же ублюдков. Но… когда у тебя в графе «ближайшие родственники» значится пожизненно осужденный серийный маньяк, путь в органы тебе закрыт наглухо. Из-за папаши меня туда просто не взяли. Забраковали еще на этапе подачи документов.