Наставникъ 1 (СИ)

— У вас ещё что-то? — сказал Покровский, намекая на то, что не особо желает разговаривать теперь с Шнайдером.
— Если дело в том, чтобы господин Соц выздоровел, и вы тогда же изгоните из гимназии этого Дьячкова, то я склонен подождать. Но позволю вам заметить, что господин Дьячков нынче не вхож ни в один приличный дом Ярославля. Это я ещё не говорю о том, что он персона нон грата и в Москве, и в Петербурге. А вы такого человека привлекаете к службе в деле просвещения молодого поколения, да ещё и накануне большой проверки…
  
— Я не задерживаю вас более, — собравшись с мыслями, строго и решительно сказал Покровский.
— Ученики недовольны им, — не унимался Шнайдер.
— Приведите мне доказательства того, что он не справляется и что на его уроках ученики не получают знания, что они сугубо против него. И тогда я сам потребую отставки Дьячкова, — Покровский привстал со своего кресла. — А пока я вас не задерживаю. Закройте, будьте любезны, дверь!
Шнайдер сверкнул глазами в сторону директора, но не осмелился более ничего говорить и резко вышел из кабинета.
— Как будто не догадываются, почему я взял этого Дьячкова… Как будто бы я хотел с самого начала иметь у себя такого наставника, — зло пробурчал Покровский, собирая, наконец, бумаги и намереваясь ещё раз с ними ознакомиться, чтобы отыскать, куда же всё-таки уходят деньги. — Нужен же был мне такой человек, чтобы бросить его в отверстую под нашими почти что ногами пропасть.
* * *
Следующий урок, который начался через полтора часа после обеда, я проводил в другом классе. Здесь никто с первых минут не считал меня врагом, как на самом первом уроке в этом времени и в этой гимназии.
Но меня игнорировали, и я по первому времени это принимал, как необходимое зло. Впрочем, длилось такое отношение со стороны учеников лишь минут пять учебного времени. А после я сумел завлечь учеников мамонтами, шкурами, охотой и одомашниванием первого животного — собаки.
Я вновь был актёром, вновь у меня были зрители сперва недружелюбные, но по мере продолжения спектакля они становились если не моими поклонниками, то уж точно не разочарованными, а воодушевлёнными театральным действием.
Но вот я сам словно чувствовал какой-то холодок, мне этот класс показался каким-то безликим. Может, не хватало тут сильных личностей, таких как Егор. А значит, их ещё нужно будет выявлять и развивать. Для этого и поставлен учитель на своё место.
И как только закончился урок, на меня накатило такое волнение, что с трудом удалось удержаться, чтобы не выдать себя дрожью в руках.
Это не мои эмоции. Я таким образом никогда не переживал, что бы ни случалось в своей жизни. Видимо, слепок сознания реципиента осознал: уроки закончены, и теперь близится время встречи с Самойловым. И вот его-то он, прежний Дьячков, страшно боялся.
Некоторое время я даже посидел на своём учительском стуле, чтобы собраться с мыслями, заткнуть куда-нибудь подальше, на арьергард сознания, эманации чужих переживаний. И только после этого пошёл в пансион.
— Господин учитель, — заговорщицким шёпотом позвали меня, как только я вышел из аудитории.
— Егор? Почему вы здесь? — спросил я.
— Господин учитель, не гневайтесь на меня… и прошу, чтобы это осталось между нами. Хотя если вы кому-то и расскажете, то никто не станет верить.
— Я весь внимание, Егор, — серьёзным тоном, даже слегка нахмурив брови, сказал я.
— Нет, я всего вам рассказать не могу. Но я прошу вас, чтобы вы не выдали меня. И в дальнейшем я буду подговаривать, чтобы на ваших уроках… чтобы не всё было ладно на ваших уроках… Я вынужден, Сергей Фёдорович, простите меня, — сказал Егор, тут же развернулся и убежал.
— Шнайдер, сука! Дойче швайне! Не без него это… — пробормотал я себе под нос. — Скорее бы дуэль!
Удивительно, но я даже не задумывался о том, что если фехтовать придется, то уж точно скверно выйдет. И, может быть, в лучшем случае я баловался фехтованием, как многие историки, которые живут выбранной ими наукой. Так, пару позиций знаю, учитывая, что у меня был друг, который, к сожалению, быстро — ещё пятидесяти ему не было — умер от инфаркта. Вот он был мастером спорта Советского Союза по фехтованию. Так что теорию знаю, а вот в практике я — ноль. Ну или около этого.
Пистолеты? Стрелял я неплохо. И, когда служил, было дело, даже участвовал в соревнованиях между подразделениями. Но это были соревнования по стрельбе из пистолета и по снайперскому искусству. Другое оружие, обстановка, скорее, спортивная. А те пукалки, которыми стреляются в это время, я лишь держал в руках, но никогда так и не довелось из них стрелять.
И при всем этом я был уверен, что дуэль мне нужна. И что необходимо наказать своего обидчика — того злобного паука, кто вокруг меня плетёт свою паутину, вовлекая туда, что хуже всего, детей. Больше всего я злился, что используются ученики.
Вот этим паскудством заражать их умы! Склонять к вранью, учить подлости… Нет, хуже этого сложно что-то придумать.
Но пока у меня иное дело. Собирался на встречу с Самойловым я предельно серьёзно. Более того, можно сказать, что совершил даже преступление. Зайдя на кухню, когда там не было никого, взял один из небольших кухонных ножей. Ведь не мог же я идти к бандитам совершенно безоружным?
Я бы с удовольствием взял с собой автомат да пару гранат. Но пользуемся тем, что имеем. А лучше — воевать словом, готовясь к тому, что придётся и делом. Я не червь! Я право имею!
— Всё! Или пан, или пропал, — сказал я, вставая со своего нового стула, который неожиданным образом, пока меня не было в комнате, появился вместе с перинами и даже с двумя подушками у меня в комнате. Будет где удобно устроиться, если только я вернусь с этой встречи.
Уж не знаю, но складывалось ощущение, будто бы комендант выполнил не столько мою просьбу, как человека, который собирается здесь жить долго, словно бы предсмертную просьбу.
Почему-то мне казалось, что комендант считает меня уже покойником, если я вдруг решился самостоятельно идти в лапы к зверю. Но если не идти к этому зверю, то зверь обязательно пришлёт своих хомячков. Они, может, не с первого раза, а со второго или с третьего, но обязательно что-нибудь мне отгрызут.
Нет, я не стану ходить да оглядываться. Нужно всё решить раз и навсегда.
Было ещё светло. Солнечная погода должна была вселять какую-то радость и надежду… Я вышел из корпуса — и лицо моё тут же облепили паутинки, в огромном количестве летающие вокруг.
Бабье лето. Тепло, сейчас бы раздеться, искупнуться пару раз в каком-нибудь водоёме, а после этого полежать на тёплом песочке, посмотреть на полуобнажённых женщин…
Я остановился…
— Так, а это что за номер? — задал я сам себе вопрос.
Нет, не то чтобы я испугался, не то чтобы я был против, даже очень за. Но подобных эмоций, когда я думал о женщине, у меня уже давным-давно не было. Нет, я даже в своём возрасте, в прошлой-то жизни, водил женщин домой — правда, редко, но бывало. Но тут! И сердце захолонуло, и ладони вспотели. И….
Улыбнувшись новым эмоциям, я вздернул голову кверху. Голубое небо, без единого облачка. Я смахнул с лица очередную паутинку, порадовался мальчишескому смеху, раздающемуся из сада. Там гимназисты вперемешку с лицеистами пользовали свое свободное время, находясь под присмотром так называемых «надзирателей».
Вот, вроде бы, должность, а словно бы и в тюрьме. Но это были своего рода воспитатели, которые следили за шалостями ребят, ну и обихаживали их, если была на то нужда.
Ученики радуются, я… думаю не о врагах, а о женщинах. Вот что животворящее желание женского общения делает с мужчиной! Ещё бы было бы с кем это желание реализовать.
  
Уже более бодрой походкой я направился в сторону полицейской управы, рядом с которой как-то нелепо расположился трактир. Для заведения, которое уж наверное является рассадником криминальных элементов, ну или просто пьяных драк, место выбрано не самое лучшее.