Серега-самовар. Дилогия (СИ)

  
Глава 4
 
Немец ненадолго завис, а я, сжимая в одной руке (всё ещё прозрачной) выхваченный у него автомат, со всей дури засветил ему в висок свободным кулаком.
Хрясь!
Его голова неестественно дёрнулась, и немец беззвучно осел на пол, словно подкошенный.
А кулак-то у меня действительно волшебный — так удачно проломить черепушку ублюдку, надо ещё умудриться. В палате повисла гробовая тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием второго немца — толстяка, который только что убил очередного беспомощного красноармейца, а теперь застыл с широко раскрытыми глазами, наблюдая за гибелью напарника от какой-то прозрачной руки.
  
Похоже, его мозг отказывался верить в происходящее.
Я не дал фрицу опомниться и рванулся к нему, бросив автомат на ближайшую пустую кровать. Я не хотел длительной перестрелкой привлечь к себе внимание — если к этому толстяку придёт подмога, я элементарно не вывезу. Я хотел сделать всё тихо и собственными руками, чтобы затем выкачать из ублюдка его живительную силу.
Новое тело, руки и ноги слушались меня идеально, движения были стремительными и точными. Но, блин, фриц стоял далековато — и я элементарно не успевал проскочить разделяющее нас расстояние, чтобы разделаться с ним в тишине.
Толстяк оказался куда опытнее своего молодого сослуживца — он быстро опомнился, инстинктивно вскинув автомат и пытаясь поймать меня на мушку. Казалось, ещё мгновение — и короткая очередь прошьёт меня насквозь. Я видел, как его зрачки сузились, концентрируясь на прицеле, и…
И в этот миг случилось нечто, чего не мог предвидеть никто, даже я. С ближайшей койки, где лежал, казалось, безнадёжный и практически беспомощный красноармеец с перебинтованной головой, метнулась к немцу исхудавшая рука. В белом от напряжения кулаке что-то блеснуло: то ли осколок оконного стекла, то ли обломок хирургического скальпеля — я не разглядел.
Но оно блеснуло, прежде чем вонзиться в толстую ляжку немца, обтянутую серо-зелёным сукном. Ублюдок тоненько вскрикнул и судорожно припал на пробитую ногу, «забыв» выстрелить. Он пытался удержать равновесие и развернуть ствол в сторону своего неожиданного обидчика, теряя драгоценные секунды.
Мне большего и не нужно было. Этих мгновений хватило, чтобы одним стремительным прыжком покрыть оставшееся расстояние. Тьма внутри ликовала, подпитывая мои новые конечности силой. Я не бежал — я будто летел над окровавленным полом, и прежде чем толстяк успел перевести взгляд на меня, я был уже рядом.
Запахи сгоревшего пороха, пота, крови и животного страха (к собственному изумлению, после дара Изморы я начал чётко ощущать его) ударили в ноздри. Вся моя мощь, вся стремительность прыжка ушли в одно техничное движение. Я повис на немце, будто дикий хищник на добыче, уцепившись теряющими прозрачность руками за его затылок и подбородок.
Сначала послышался хруст — негромкий, приглушённый, похожий на звук ломаемой сухой ветки. Это лопнули связки и сломались хрупкие шейные позвонки, не выдержав противоестественного скручивания. Его тело затряслось, а автомат выпал из ослабевших рук на пол.
Я не отпускал его ещё мгновение, чувствуя, как под моими руками жизнь покидает это массивное тело, как мышцы обмякают, превращая ещё живое тело в бесформенный и тёплый мешок с мясом и костями. Наши лица застыли друг против друга, и я взглянул в его постепенно тускнеющие глаза без всякого сожаления и жалости.
Ведь эти твари по собственному желанию пришли на нашу землю убивать наших людей. Не только здоровых мужчин, но и женщин, детей, стариков и беспомощных инвалидов. И я постараюсь сделать так, чтобы их как можно больше и осталось в этой земле, щедро пропитанной кровью моих соотечественников.
Тьма внутри меня шевельнулась, как хищник, почувствовавший законную добычу, и рванулась «наружу». Из приоткрытого рта немца потянулась тонкая, едва заметная струйка сияющего тумана. Она была тёплой, живой и невероятно желанной, словно глоток воды в раскалённой пустыне.
Я потянул эту струйку к себе, и она вошла в моё тело беззвучным вихрем, не только через рот, а прямо через кожу, через пальцы, всё ещё удерживающие его холодеющую плоть. Даже будоражащие запахи пороха, свежей крови и страха отступили, растворившись в этом хмельном потоке.
Тьма внутри меня затрепетала от удовольствия, вбирая в себя эту субстанцию, наполняя «резерв». Когда в ублюдке совсем не осталось «жизни», светящийся поток оборвался. Я оттолкнул от себя бесчувственное тело, и оно грузно шлёпнулось на пол.
Я облизнул губы, ожидая взглядов ужаса от оставшихся в живых красноармейцев. Но их не было. Бойцы смотрели на меня с благоговейным страхом и с немым вопросом в глазах. Они видели, как я свернул шею немцу. Они видели мои теневые конечности.
Но светящейся субстанции, что я поглотил, они не заметили. Эту жуть видел только я. Это был мой личный ужас, мой личный крест и моя личная сила.
И справиться с ней, пустив на благое дело, могу только я.
Неожиданно моё внимание привлекло лёгкое, почти незаметное движение — немец, которому я проломил висок, судорожно дёрнул рукой. Похоже, он ещё окончательно не склеил ласты, и в нём всё ещё тлела угасающая искра жизни. Мой дар мгновенно «сделал стойку», поторапливая меня пополнить резерв ещё раз. Так сказать — впрок.
Я стремительно вернулся к умирающему и присел над ним на корточки. Его дыхание жизни было не таким «плотным», как у толстяка, оно было тонким, прерывистым, словно натянутая до предела струна, вот-вот готовая лопнуть. Но его тоже можно было использовать.
Правило — одна жизнь в обмен на одну ночь для меня с руками и ногами — действовало и в этом случае. Не знаю, какой здесь принцип, но упускать и этот шанс я не собирался. Недолго думая, я припал рядом с немцем, заслонив его от других раненых своим телом.
Немец не сопротивлялся — он уже был без сознания. Так и сдохнет тварь, не приходя в себя. Едва заметная струйка света, бледная и холодная, как предрассветный туман, начала медленно вытягиваться под действием моего дара из его приоткрытого рта.
Она входила в меня тонкой ледяной иглой, и Тьма внутри с жадностью вобрала эту крохотную «искорку», пополнив мой резерв. Сияние оборвалось, и немец затих окончательно. Тело его обмякло, превратившись в безжизненный труп. Я медленно поднялся на ноги и оглядел выживших красноармейцев, которых в сознании осталось лишь двое. Их лица были бледны, глаза расширены, но в них не было ужаса перед непонятной магией, а была лишь надежда.
Вот только какая? Ведь я, как бы мне этого ни хотелось, не смогу спасти их всех. Даже тех, кто сейчас в сознании. К тому же времени у меня было не так уж и много — утром я опять превращусь в совершенно беспомощного инвалида.
Тишину нарушил тихий хриплый голос с той самой койки, откуда метнулась спасительная рука с осколком: — Спасибо, браток… — Красноармеец сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло. — Что выжил… И этих тварей наказал… Думал, всё… кончат они тебя…
Я повернулся к нему.
— Это я тебе должен сказать спасибо, братишка, — голос мой прозвучал непривычно хрипло. — Если б не ты…
— Видал, как они… с ранеными обращаются? — Солдатик с трудом перевёл дух. — Нелюди…. А ты… ты что же такое? — задал он тот самый вопрос, на который я и не знал, что ответить. — Из-за тебя они… — Он кивком показал на мёртвых немцев. — Так обосрались… Не было у тебя ни ног, ни рук… Я ж тебя хорошо помню, танкист… А они ещё и светились… руки твои… Я же не брежу? Нет?
В его взгляде не было ни осуждения, ни отвращения — лишь изнурённое любопытство и всё та же безумная надежда.
  
— Нет, не бредишь, браток, — качнул я головой. — Я такой же, как и ты, — ответил я, подходя ближе. Мои «теневые» конечности стали совершенно обычными, окончательно утратив прозрачность. — Просто… кое-кто мне помог… Дал шанс отомстить… Но недолго — мне надо успеть до восхода… Потом я опять стану таким же, как и был… беспомощным калекой… Но чем больше я их убью, тем больше вероятность, что это опять повторится… — Мне вдруг страшно захотелось выговориться, рассказать хоть кому-то о том грузе, что давил меня изнутри. Пусть хотя бы этот товарищ поймет. — Эти твари, — я мотнул головой в сторону трупов, — они — «пища» для моего неожиданного «дара». А их смерть — цена за обретение рук и ног.