Серега-самовар. Дилогия (СИ)

— Тревога! Немцы в городе! Они уже на подступах к госпиталю!
С улицы донеслась частая, беспорядочная стрельба, перемежающаяся гортанными командами на немецком. Я прекрасно их слышал из раскрытого окна. В коридоре застучали сапоги, и чей-то сорванный голос завопил:
— Оружие! Все, кто может держать оружие — ко мне!
Этот нервный крик стеганул меня словно плёткой, окончательно вырвав из крепких объятий сна. Хотя я и был готов к подобному раскладу, но реальность ударила мгновенно и безжалостно, да еще и раньше, чем я рассчитывал. Ведь ночь еще не наступила, и я был полностью бессилен что-либо предпринять.
  
В палате поднялась нервная и неупорядоченная суета. Те, кто мог хоть как-то двигаться, сбрасывали с себя одеяла, пытаясь встать. Кто-то искал костыли, кто-то не удержался на ногах, упал и просто полз по полу, не в силах подняться.
А я лежал. Беспомощный, как младенец. Сумерки только-только начинали затягивать небо сизым пологом, и до момента, когда окончательно стемнеет, еще была целая вечность. Сердце бешено колотилось, надпочечники впрыскивали в кровь адреналин, требуя немедленного действия. Но что я мог? Оставалось только лежать, наблюдать и слушать.
Где-то во дворе госпиталя гремели выстрелы — наши пытались организовать хоть какую-то оборону у главных ворот. Послышались крики на ломаном русском:
— Сдавайся, русишь! Живой — карашо, мертвый — плохо!!
— Да пошёл ты… — крикнул кто-то в ответ, замолкнув на полуслове.
Ответом были новые выстрелы и взрывы гранат. Бой был коротким и яростным: отчаянные одиночные хлопки наших винтовок, затем оглушительные очереди немецких автоматов, а затем всё стихло. Слишком уж неравными были силы сторон.
Тяжелый, уверенный топот подкованных металлом сапог раздался из коридора госпиталя. Двери в многочисленные палаты с грохотом распахивались одна за другой. Временами раздавались одиночные выстрелы, и кто-то падал. Вскоре очередь дошла и до нас, тех, кто так и не мог самостоятельно подняться на ноги. А у некоторых, как и у меня, их попросту не было — в нашей палате лежали самые «тяжёлые».
Дверь с треском отлетела в сторону, шибанулась о стену, разбивая в пыль штукатурку. В проеме возникли двое фрицев в полевой форме с автоматами наперевес. Они быстрыми оценивающими взглядами скользнули по палате, по койкам с бойцами, выискивая потенциальную угрозу.
Один из них, молодой парень с обветренной «лошадиной» мордой, что-то гавкнул своему напарнику — толстому унтеру с красной от жары харей. Из-за выстрелов, доносящихся с улицы сквозь окно, я не сумел разобрать, что он сказал. Так-то немецким я владею достойно еще с детства — мой отец после войны служил в ГУПВИ[1], и мне часто приходилось бывать у него на службе, впитывая немецкую речь.
Толстяк кивнул своему напарнику и рявкнул, показательно тыча в нас стволом «шмайсера»:
— Аlle! Аufstehen! Schnell!
[Все! Встать! Быстро!]
Никто не двинулся с места. Не потому что не хотели, а потому что большинство просто не могли. Все, кто мог, уже покинули палату, остались только «лежачие». Унтер, буркнув что-то ругательное, сделал шаг вперед и грубо сдёрнул одеяло с бойца на ближайшей к двери койке. Тот глухо застонал — буквально все его тело было посечено осколками, а бинты — алые от пропитавшей их крови.
Немец скривился в отвращении.
— Scheiße… — проворчал он, уставившись на раненного красноармейца маленькими свинячьими глазками. — Dreckschwein! — сказал своему напарнику, и оба коротко рассмеялись. Потом он плюнул на пол прямо у его кровати, развернулся и вышел, крича в коридор:
— Herr Leutnant! Hier gibt es nichts als Müll! Behinderte Menschen!
[Дерьмо… Грязная свинья! Господин лейтенант! Здесь только мусор! Инвалиды!]
Я закрыл глаза, стараясь заглушить бешенство и жгучую ненависть, подкатывавшую к горлу. Мы были для них мусором. Ничтожным, жалким. Что будет с нами дальше — одному Богу известно. Я бросил в окно взгляд полный надежд — солнце садилось. Мне бы еще немного времени… Еще чуть-чуть, и тогда я дорого продам свою жизнь этим уродам! Нескольких уж точно с собой заберу.
Шаги затихли в дальнем конце коридора. В палате воцарилась гнетущая, унизительная тишина, полная страха и безысходности. Немцы были здесь и сейчас хозяевами положения. Я снова бросил взгляд за окно — небо «густело», наливаясь чернильной мглой.
Но тишина стояла недолго — её разорвал тот же самый уверенный топот, вновь приближающийся к нашей палате. На сей раз в дверном проеме возникла высокая и подтянутая фигура офицера с холодными и безразличными глазами цвета фельдграу, как и его форма. Он бегло и лениво окинул взглядом палату, его взгляд брезгливо скользнул по нашим изможденным лицам, по культям и кровавым бинтам.
Я отлично расслышал сквозь нарастающий шум в ушах, как он бросил ожидавшим у двери солдатам:
— Erledigen Sie das. Schnell.
[Разберитесь с этим. Быстро.]
— Jawohl, Herr Leutnant! — синхронно отрапортовали фрицы, вытянувшись во фрунт.
Ублюдок развернулся и вышел — его миссия здесь была завершена. А двое автоматчиков, получивших поистине живодерский приказ, вновь вошли в палату. Их лица были напряжены, но не более того — никаких угрызений совести они не чувствовали.
Толстый унтер без лишних слов поднял свой MP-40, навёл его на бойца, посеченного осколками и… резкий хлопок. Я знал, что это автоматическое оружие, не имеет переводчика огня для одиночных выстрелов, и стреляет только очередями. Однако, из-за низкого темпа стрельбы и использования открытого затвора, опытный стрелок мог контролировать спуск для производства одиночных выстрелов.
Похоже, что толстяк умел обращаться с автоматом, а вот его молодой напарник — не очень. С его стороны прозвучала короткая сухая очередь. Стон очередного раненого красноармейца оборвался. Фриц с лошадиной рожей методично и без суеты двинулся к следующей койке.
Среди тех, кто из нас хоть немного мог соображать и находился в сознании, пробежала искра понимания, что сейчас станет со всеми нами. Кто-то попытался закричать, но звук застрял в пересохшем горле. Кто-то бессильно забился, стараясь сползти с кровати в «укрытие», которого здесь не было.
Убийцы медленно шли между кроватей, и я видел, как широко раскрылись глаза моего соседа справа, пожилого солдата с перебинтованной грудью. А грёбаный каратель с лошадиной мордой уже приближался к нему. В этот миг последний лучик солнца скользнул по подоконнику и погас. И Тьма внутри меня всколыхнулась.
Она вырвалась наружу ледяной волной из той самой «полости», и по моему телу, по плечам и бедрам, разлилось знакомое покалывание. Из моих культей, прямо под грубым одеялом, с тихим хрустом начали прорастать мои волшебные конечности. Сила, подаренная Изморой, наполнила меня, требуя выхода.
Немец уже наставил ствол в грудь моего соседа, а его палец потянулся к спуску. Я больше не думал — просто рванулся вперед. Одеяло отлетело в сторону, а моя новая, еще прозрачная рука молниеносно метнулась вперед, цепко обхватив холодный ствол автомата и резко дернув его на себя.
Немец, не ожидавший никакого сопротивления, от неожиданности выпустил ствол. На его и без того вытянутом лице застыло неподдельное изумление, аж челюсть отпала. Фриц на мгновение замер, уставившись на меня — на мои сияющие в полумраке конечности, на мое искаженное яростью лицо. Он видел уже не калеку. Он увидел свою смерть, поднявшуюся с больничной койки.
  
— Was zur Hölle?.. — успел выдохнуть он, и это были его последние слова.
[Какого чёрта?.. (нем.)]
[1]Главное управление по делам военнопленных и интернированных (ГУПВИ) — подразделение НКВД СССР, МВД СССР, осуществлявшее руководство местами заключения военнопленных и интернированных в 1939–1953 годах.